Печатается по «Украинский сепаратизм в России. Идеология национального раскола».-Москва. «Москва».1998.стр.133-252.

(Краткий исторический очерк, преимущественно по личным воспоминаниям)

Предлагаемая вниманию читателей книга не есть ни ученое иссле­дование, ни политический трактат, но лишь беспритязательное изобра­жение так называемого «украинского» общественного движения в том виде, как оно вместилось в сознание одного лица, наблюдавшего дви­жение в течение пятидесяти последних лет. Толчком к написанию книги послужил вызов, помещенный года два тому назад в одной из русских эмигрантских газет, - составить обзор украинского движения, рассчи­танный на три-четыре печатных листа. Свой труд автор писал в бе­женстве, в провинциальной глуши одной из славянских стран, приютив­шей часть русских эмигрантов, постепенно спасавшихся от ужасов боль­шевистского ада, - писал вдали от умственных центров и библиотек, без необходимых справочных книг. Поэтому возможно, что в изложение вкрались неточности, за которые автор просит снисхождения.

Книга была закончена в ноябре месяце прошлого, 1924 года, вскоре осле того, как в новейшем фазисе украинского движения определенно означились два его лица, или, лучше сказать, две его стороны: в Большевии, в виде УКОПа (украинской коммунистической партии), движение решительно и вплотную примкнуло к программе большевичества; в Польше, в виде украинской народной партии, возглавляемой г-ном Оскилком, оно вступило на путь соглашения и сотрудничества с ны­нешним польским правительством.

Надо думать, что большевистская беспощадно-насильственная ук­раинизация в Малороссии сделает самую «украинскую идею» столь омерзительной, что вместе с падением большевичества рушится и его украинская пристройка. Вся толща собственнического земельного кре­стьянства малороссийских губерний стихийно почувствует себя русской, и на том украинское заблуждение в пределах России закончится. Нам случилось читать частное письмо из Полтавы, в котором сообща­ли, что там большой спрос на опытных учителей русского языка, так как более состоятельные крестьяне желают обучать своих детей не­пременно русскому языку со старым правописанием и хорошо оплачи­вают труд учителей. Таков ответ полтавских по-большевистски «кур­кулей» или «кулаков» на принудительную украинскую школу, введен­ную большевиками.

В Польше украинствующим элементам открываются более благо­приятные виды. Самая сердцевина, ядро, сущность украинских вожделений, формулированных поляками еще во время польских разделов, заключается в том, чтобы русские в Малой, Черной и Червонной Руси перестали чувствовать себя русскими, а в языке чтобы вернулись назад, к первой половине XVII века, до начала восстания Богдана Хмельницкого, и стали говорить и писать на том польско-русском жаргоне, наи­более ярким образцом которого являются проповеди киевского монаха Оксенича-Старушича. Этим вожделениям, как вытекающим из польских источников, не может не сочувствовать нынешнее польское правительство. Оно справедливо видит в них наилучший способ по­степенно и незаметно перевести русское население пограничья от Рос­сии, по-старому - «украины», по-новому - «кресов», от реки Припя­ти до реки Черемоши, с пользования русским языком на пользование языком польским. Поэтому оно готово всячески покровительствовать распространению украинского языка австро-галицийской фабрикации, но в особенности с одной в нем поправкой: с принятием для этого языка латинского алфавита. Нынешний польский министр просвещения, г-н Станислав Грабский, по слухам, усиленно хлопочет об издании напечатанных латинским алфавитом учебников украинских предме­тов для начальной и средней правительственных школ «на кресах» (по-старому: «на украине»), каковые предполагается организовать с преподаванием на двух языках: украинском и польском. Сами «укра­инцы», как, например, сенатор Черкавский, начинают понимать, что это означает попросту постепенную полонизацию. На это им можно сказать: вы ведь сами, господа украинцы, стремились к такому исходу, порывая с русским языком и формируя «мову» с помощью польского словаря; вы хотели быть более поляками, чем русскими, - ну так и полезайте в польский кузов. Такое положение метко выражается ма­лорусской поговоркой: «Бачылы очи, що куповалы, ижте, хоч повылазьте». С педагогической точки зрения мероприятия г-на Станислава Грабского заслуживают полного одобрения, так как с введением в ук­раинские учебники латинского алфавита детям придется изучать одну азбуку вместо двух, что, разумеется, значительно облегчит детский труд. Подобную же школьную политику предположено проводить и в бело­русских воеводствах Польши mutatis mutandis, то есть белорусской «мовой» в учебниках вместо украинской.

Тот путь для претворения в приграничье русской народности в опо­ляченную, какого намерен держаться г-н Станислав Грабский, наме­чался уже в первой половине XVII века и был бы пройден, если бы его не прервало достопамятное восстание Богдана Хмельницкого. Тогда уже приспособили латинской алфавит к западнорусскому языку и, например, разного рода русские грамоты и акты переписывали в земские и городские книги латинскими буквами. Политику тесной связи Пра­вославной Церкви с польским государством, какой держится в настоящее время митрополит Дионисий Валединский, проводил тогда митрополит Петр Могила. Он пользовался польским языком для поднятия уровня православной образованности. Сам он написал по-польски Литое (камень) в защиту православия. Под его покровительством киево-печерский монах Афанасий Кальнофойский изложил на польском языке «Teraturgima» - книгу о чудесах киево-печерских угодников Божи-их, а будущий митрополит Сильвестр Коссов - «Zywoty swietych» - жития святых. Православный шляхтич Иоаким Ерлич, скрывавшийся в Киево-Печерской лавре от расправы взбунтованной выступлением Богдана Хмельницкого кровожадной черни, по-польски излагал свою «Летопись» и вписал в нее латинскими буквами интереснейшие русские стихотворения по поводу тогдашних событий.

Если такой порядок вещей в областях культурной и церковной бу­дет водворяться умно, мягко и постепенно, то население легко свык­нется с ним, как начало уже свыкаться в первой половине XVII века, и претворение русской народности в родственную польскую пройдет без­болезненно. Первоначальной причиной восстания Богдана Хмельницкого был отнюдь не вопрос народности, а вызвали его экономические и сословные несправедливости, и только позднее, в разгар борьбы, казацкий гетман выдвинул на первый план национально-русские лозунги: «Чтобы имя русское не изгладилось в Малой России! Чтобы на русской земле не было ни жида, ни ляха, ни унииі» Служба ряда возрастов в польской армии, где введено усиленное обучение польскому языку, также будет оказывать непрерывное и огромное влияние на утрату русским населением приграничья его прежних местных наречий, или мов. Польские солдатские песни неизбежно будут заноситься возвра­щающимися со службы «жолнерами» в деревни по берегам какой-нибудь реки Стыри или верховьев реки Припяти и усваиваться местной молодежью как последний крик моды. Создастся вкус к польскому языку.

Что могло бы прервать такой процесс в будущем? Только возрождение национальной, русской России и притязание ее на отданные Польше большевиками по Рижскому договору 1920 года малорусские и белорусские поселения. Сейчас России нет. Есть ее труп, над которым издеваются озверевшие безумцы. Открытым стоит вопрос: что наступит скорее - воскресение ли национальной, русской России или претворение приграничного малорусского и белорусского населения в ополяченное? Возможно, что второй процесс опередит пер­вый. Но даже если бы раньше возродилась та настоящая Россия, то мы полагаем, что она признала бы для себя выгодным открыто и чистосер­дечно примириться с восточными границами Польши, утвержденными для нее великими державами 14 марта 1923 года, и не захотела бы их нарушать. Помимо того что всякое нарушение границ вызвало бы со стороны Польши вооруженный отпор и привело бы к отвратительной братоубийственной войне, которая омрачила бы светлую и ясную зарю воскресающей к жизни великой страны, самое существование Польши в нынешнем ее виде выгодно для будущей России по следующим осно­ваниям: во-первых, она совершенно освобождается таким образом от проклятого «польского вопроса», из-за которого пролилось столько живой крови и столько было сломано копий русскими и польскими публицистами, начиная хотя бы с М. Н. Каткова¹ и В. Спасовича² и кончая П. А. Кулаковским³ и Р. Дмовским⁴, чтобы не перечислять десятков имен; во-вторых, она оставляет вне себя такие скопления иудеев, как Вильно, Белосток и прочие города и местечки отошедшей к Польше западнорусской полосы, что весьма важно будет при неизбежно предстоящих иудейско-русских расчетах за правительственную деятельность в России - в большевистскую эпоху - Бронштейнов, Апфельбаумов, Розенфельдов, Нахамкесов, Бриллиантов, Финкельщтейнов, Гольдфарбов, Вайнштейнов и тысяч иных «товарищей»-иудеев; в-третьих, она не будет непосредственно граничить с Германией, а это развяжет ей руки для деятельности в области Черного, по-старому Русского, моря и в Азии, куда всегда был направлен компас ее истории, начиная не только с Ермака Тимофеевича, подарившего Грозного царя Сибирью, но еще с вещего Олега, предпринимавшего походы на юг, на Константинополь, и в то же время на восток, в сторону Азии, против хазар.

Покойный знаменитый химик Д. И. Менделеев в своей книге «К по­знанию России» искал центр населенности России и определял его примерно около Царицына, на Волге. Возродившейся России придется обретать для себя столицу, потому что ни Москва, опозоренная боль­шевиками, ни тем более Петербург, врезывающийся клином в новые государственные образования, не годятся более как столичные города. Весьма возможно, что русская столица поместится вблизи отысканно­го Д. И. Менделеевым центра - например, в Ростове-на-Дону, соеди­няющем выгоды центральности с выгодами приморского положения. В таком случае сердце России передвинется на юг и там будет биться пульс русской жизни; те местности, которые были украинами, рубежа­ми, пограничьями, сделаются центральными. Тогда «украинцам» нельзя будет плакаться на гегемонию Великороссии во главе с Москвой. Мы верим и надеемся, что в новой России весь русский народ, не обращая внимания на различие своих говоров и наречий, под знаменем общей русской культуры начнет работать над воссозданием разрушенной ро­дины в новых сочетаниях сил и с новыми устремлениями.

Таким образом, подводя итоги высказанным нами соображениям, мы считаем украинское движение величайшим недоразумением, порож­денным злой волей одних и глупостью других, не видим для него ника­кой будущности, и нам до слез жаль тех умственных сил, которые не­производительно были затрачены на создание искусственной «украин­ской мовы» и на мучительные потуги пользоваться этой «мовой» в научной и литературной деятельности. В Польше языком государствен­ности, общественности и высшей образованности будет язык польский, блиставший еще в XVI веке красотой и мощью в сочинениях Мартина Бельского⁵, Николая Рея⁶, Яна Кохановского⁷ и многих других, в наше время прославленный Сенкевичем⁸ и Реймонтом⁹, в России - русский, развившийся до мирового значения со времени H. M. Карамзина, А. С. Пушкина и Н. В. Гоголя, в особенности трудами И. С. Тургенева, Ф. М. Достоевского, графа Л. Н. Толстого, Н. С. Лескова и П. И. Мельникова, а косноязычная «мова» будет ютиться на задворках, пока, вместе с украинским идолом Тарасом, не будет сдана за ненадобностью в архив человеческих заблуждений и ошибок.

5.08.1925

I

Сколь это ни странным покажется, но исторически совер­шенно достоверно, что «украинский народ», а затем и полити­ческий о нем вопрос сочинили польские ученые и писатели вслед за разделами Польши в 1772, 1793 и 1795 годах и за связанным с ними исчезновением Польского королевства с карты тогдашней Европы. В эпоху блестящего расцвета Польши, в XVI веке, когда на ее троне со славою восседали последние Ягеллоны¹⁰ и Стефан Баторий¹¹ (c 12 декабря 1586 года), каждый образованный поляк прекрасно знал, что в состав Польско-Литовского государства входят области, населенные русскими, а не поляками: Белая, Черная, Малая и Червонная Русь. На латинском языке, который тогда наряду с польским был во всеобщем обиходе, это были Руси - Russia Alba, Nigra, Minor et Rubra. Никто из образованных поляков не сомневался в том, что русские, живущие в пределах Речи Посполитой, исповедуют «русскую веру», то есть право­славие, и говорят по-русски, а не по-польски. Русью по преиму­ществу, так сказать истинной Русью, считалась Червонная Русь, составившая, по позднейшему административному делению, Русское воеводство со столичным городом Львовом во главе. Один из главнейших писателей золотого века польской литературы Севастиан Клёнович¹² посвятил длинную латинскую поэму опи­санию природы Червонной Руси и быта ее русского населения (1584).

Русские, населявшие свои исконные области, постепенно, в течение XIV, XV и XVI веков, вошедшие в состав Польско-Ли­товского государства, говорили в домашнем быту на местных наречиях и говорах, но имели и общий письменный язык, так называемый западнорусский, на котором работали канцелярии присутственных мест Великого княжества Литовского и литов­ское отделение королевской канцелярии. На этом языке в XVI веке были изданы все три редакции Литовского Статута, а в XVII веке им пользовались в обширной полемической литературе в защиту православия против латинян. Русские граждане Речи Посполи­той очень дорожили своим языком. Когда в 1577 году королевская канцелярия прислала брацлавской шляхте универсал Сте­фана Батория на польском языке, шляхта резко протестовала и требовала, чтобы впредь всякие обращения к ней короля писались по-русски.

После провозглашения двух уний - Люблинской политичес­кой (1569) и Брестской церковной (1596) - польская государственная власть поставила себе задачей ополячить и окатоличить своих русских подданных. Со стороны русских началась упорная борьба за веру и народность, продолжавшаяся два века (1596- 1795), постепенно ослабляя Польшу и содействуя усилению России. Хотя поставленная себе поляками задача оказалась им не по их силам и им не удалось претворить русских православных в поляков-католиков в больших массах, однако с помощью ору­дий государственной власти и отчасти вследствие культурного превосходства многого они достигли: они окатоличили богатое русское высшее дворянство во главе с такими княжескими рода­ми, как Вишневецкие, Острожские, Чарторыжские, Ружинские, Воронецкие, Четвертинские, лишив Православную Церковь его материальной поддержки. Они низвели православие на степень хлопской, то есть мужицкой, веры, а часть русского простона­родья, главным образом в Червонной Руси, силою загнали в унию с римским косциолом. Они изгнали русский язык из кан­целярского употребления, заставили русских пользоваться в присутственных местах исключительно польским языком и этим пу­тем втолкнули как в разговорный, так и в письменный русский язык множество польских слов и оборотов, чем лишили его пер­вобытной свежести и цельности. Особенно пострадал письмен­ный русский язык. В середине XVII века - в проповедях, напри­мер, киевского монаха Оксенича-Старушича - он обратился в уродливый польско-русский жаргон.

В начале борьбы русских за веру и народность огромную роль сыграли организованные по католическому образцу церковные братства крупных городов: Виленское, Киевское, Луцкое и Львовское. Потом выступили на борьбу гетманы, то есть предводите­ли, запорожских казаков в лице Григория Тискиневича¹³ и Петра Сагайдачного. Последнему, опираясь на вооруженную казацкую силу, удалось восстановить православную русскую церковную иерархию в Польше (1620) после отступничества Михаила Рого­зы¹⁴, Ипатия Поцея¹⁵ и их единомышленников. Наконец, подня­лись стихийные казацкие войны, быстро изменившие свой пер­воначальный классовый характер в русско-национальный с ло­зунгами: «Чтобы имя русское не изгладилось в Малой Руси!», «Чтобы на русской земле не было ни жида, ни ляха, ни унии!». Богдан Хмельницкий в некоторых из своих универсалов называл себя гетманом (вождем) всех Русей, то есть Белой, Черной, Малой и Червонной. Отсюда совершенно ясно, что в душе у него сложилось уже сознание общих интересов всех русских, живших в пределах Речи Посполитой, а не только особых нужд днепров­ских казаков.

Тем не менее неудачная политика псковича Ордын-Нащокина¹⁶, дорожившего более прибалтийскими странами, соседними с родным ему Псковом, чем исконными русскими землями, подвластными Польше, привела к тому, что запас русской энергии в борьбе за веру и народность в Польше истощился, а московское правительство, по Андрусовскому договору 1667 года, со­гласилось на оставление за Польшей впредь всех русских земель на запад от Днепра, за исключением Киева и маленькой по про­странству полосы, окружающей его на правом берегу Днепра, между Ирпенем и Стугной.

II

«Просвещенный» XVIII век был самым несчастным временем для русского населения в Польше. Оно представляло собою Всплошную массу мужиков, закрепощенных польским или ополяченным душевладельцам. Разница веры клала неизгладимую пропасть между «паном»-католиком и «хлопом»-православным. Рус­ского образованного общества не было, да и не могло быть, потому что не существовало русских школ для получения обра­зования. Кто из русских учился в иезуитских (например, в Луцкой, существовавшей с 1608 года) или базилианских школах, становился поляком. Религиозными пастырями православного простонародья были невежественные священники («попы»), за­битые и зависимые в каждой мелочи жизни от владельцев тех сел, где находились церкви, тем более что и самые церкви по польскому праву считались собственностью владельцев. Переход в унию являлся обыкновенно единственным средством для на­стоятеля мужицкого прихода сколько-нибудь улучшить свое по­ложение. Высшее правительство в лице королей-немцев Августа II¹⁷ и Августа III¹⁸ и обладавшего только призрачной королевской властью Станислава Понятовского¹⁹ было бездеятельно, слабо и более чем равнодушно относилось к нуждам русских закрепо­щенных «панам» мужиков.

Такая сеймовая и литературная борьба за веру и народность, какая велась в первой половине XVII века, была уже невозможна за полным отсутствием среди русского населения нужных для этого умственных сил. Казачество как политическое движение отжило свое время и сменилось диким разбойничьим гайдамачеством.

Между тем развивался процесс умирания польского госу­дарства. Внутреннее разложение и политические интересы трех сосед­них держав привели к тому, что Польша в три приема была раз­делена между Россией, Австрией и Пруссией и в 1795 году пре­кратила свое независимое государственное существование. Польские историки, ищущие популярности, особенно теперь, когда благодаря счастливому для Польши стечению исторических обстоятельств она вновь получила самостоятельную государ­ственность, изо всех сил стараются представить разделы Польши как ужаснейшее преступление и не находят слов, чтобы заклей­мить позором императрицу Екатерину II как главнейшую якобы его участницу и виновницу. «Женщина-чудовище», «нравствен­ный урод», «бесстыдная грабительница» - вот эпитеты, кото­рыми они щедро ее награждают. Между тем известно, что импе­ратрица Екатерина II руководствовалась в своей политике по отношению к Польше вполне честными национальными сооб­ражениями, желая возвратить в лоно России как русского на­родного государства те миллионы русских людей, которые во­лею исторических судеб были от нее разновременно оторваны. Когда ее намерения осуществились, она повелела в память при­соединения к России от Польши русских земель вычеканить ме­даль с благородной надписью: «Отторженная возвратих». Одна­ко, несмотря на свойственную Екатерине II гениальную предус­мотрительность, она допустила одну колоссальную политичес­кую ошибку: она согласилась (кажется, по совету графа П. А. Румянцева²⁰) на передачу Австрии Червонной Руси и Буковины. Таким образом, оставлялось незаконченным собирание русских земель и создавалось на будущее время широкое поле для противорусских интриг как немецкого по духу австрийского прави­тельства, так и озлобленных против России поляков. Второй по­добной же роковой ошибкой было согласие императора Алек­сандра I на присоединение к России так называемого Царства Польского («Конгрессувки») по постановлению Венского конг­ресса 1815 года. К полякам, как к одному из славянских племен, русские могут иметь только самые горячие симпатии, поскольку они не владеют русскими землями, а между тем ложный шаг императора Александра I повлек за собою два польских восста­ния, где безумно и напрасно растрачено было множество благо­родных и необходимых для польского народа национальных сил. С другой стороны, этот шаг причинил неисчислимый вред Рос­сии, вызвав на противорусскую революционную работу в недрах самой России в течение целого столетия (1815-1914) немалое число выдающихся в умственном и волевом отношении польских деятелей.

Самооправдание Екатерины, что она ничего не грабила, а только получила от Польши обратно то, что было некогда отторг­нуто Польшей от России, поразило своей меткостью некоторых поляков, более умных и глубокомыслящих, чем беспечная толпа их современников. Национальная гордость не позволяла им при­знать Екатерину правой, и потому они нашли более удобным опровергнуть ее аргумент утверждением, что в границах поде­ленной между соседями Польши никогда не было никаких рус­ских. Для обоснования этого положения привлечен был ими на помощь один очень старый географический термин, общий как польскому, так и русскому языку. Термин этот - «украина» (с маленькой буквой в начале).

Как у поляков, так и у русских «украиной» называлась всякая пограничная область данного государства. Польский историк XVII ве­ка Самуил Грондский²¹, писавший по-латыни, так объясняет смысл слова «украина»: «Margo enim polonice Kray; inde Ukrajna, quasi provincia ad fines Regni posita». В древнерусской летописи, видевшей в Киеве центр русского мира, слово «украина» встреча­ется в применении к землям Южной Руси дважды: под 1187 годом «украиной» названа область нынешнего Переяслава-Полтавско­го (по древнему: Переяслава-Русского), то есть пограничье от половцев; под 1213-м - область нынешнего Холма, то есть по­граничье от поляков*.

В актах Московского государства постоянно встречаем упоми­нания об «украинах» (пограничных областях): псковской, смо­ленской, татарской (от татар), мордовской (от мордвы), мещер­ской (от мещеры) и иных. Когда южное пограничье Московско­го государства от крымских татар заселилось слободами, то есть вольными от всяких повинностей и податей поселениями, оно стало называться слободской украиной. В одной из сибирских пе­сен сборника Кирши Данилова поется об амурской украине. С другой стороны, в польской «Хронике» Стрыйковского²² (1582) вспоминаются «украины» польского королевства: прусская (от пруссаков) и литовская (от литовцев). Позднее, в конце XVI и в XVII веке, главное внимание поляков привлекали «украины» ки­евская, брацлавская и подольская, то есть пограничные области Польши с хищными крымцами, постоянно производившими на Польшу свои опустошительные разбойничьи набеги. Постепенно в обиходной речи воеводства Киевское, Брацлавское и По­дольское сделались «украинами» по преимуществу, а потом во-обше «Украиной» (с большой буквой в начале). Но эти же обла­сти в старом русском представлении были Малою Русью, или, в

* Остальные пятнадцать случаев применения в русской летописи слова «укра­ина» (оно встречается под 1271, 1480-1481, 1512-1531, 1517, 1532 и 1541 годами) относятся не к Южной Руси, а к Московской, к «великого князя украине», - к нынешней Тульской и Калужской губерниям, к Полоцку и Пскову и только в одном случае, где дело идет о приходе татар на Путивль, - к Курской губернии. Во всех семнадцати случаях слово «украина» является су­ществительным нарицательным, а не именем собственным; иногда оно по­ставлено даже во множественном числе (Полное собрание русских летописей. Т. VIII. С. 279, 296). Издатели летописей вполне правильно печатают это слово с маленькой буквы, и только три раза, очевидно по недосмотру корректора, поставлена прописная «У». Все семнадцать случаев никакого отношения к позд­нейшей Украине не имеют. Ясно, что когда деятели украинской партии из слов летописи 1187 и 1213 годов выводят заключение, будто Киевская Русь тогда называлась Украиной, они занимаются не историческим исследованием, а игрой слов. (Справку сообщил князь А. М. Волконский.)

греческом выговоре слова «Русь» - Малой Россией, то есть ис­конной, первоначальной родиной русского народа со священ­ным Киевом на челе. Как известно, древние греки ввели в обы­чай называть «Малой» страну, бывшую колыбелью, прародиной данного народа, а «Великой» - страну, позднее им колонизо­ванную. Так, Малая Азия, в древнегреческом понимании, явля­лась прародиной азиатов, а Великая Азия - собранием их коло­ний. Малая Греция обнимала только южную часть Балканского полуострова (то есть Эпир, Фессалию, Аттику, Пелопоннес), а греческие колонии в Сицилии и по берегам Апулии и Калабрии назывались Великой Грецией. От греков эти понятия переняли и русские - еще в XIII и XIV веках. В результате для одной страны получилось два названия: русское - Малая Россия (применяю­щий его русский имеет в виду ход истории и национальность жителей) и польское - Украина (здесь поляк смотрит из Варша­вы на древнюю Малую Русь как на пограничье своего государ­ства от татарских степей - «диких полей»).

Когда в укор политике Екатерины у поляков явилась тенден­ция отрицать русизм, или русскость, русских, живших в преде­лах упраздненной Польши, тогда ухватились за название «Укра­ина», чтобы повернуть мысль таким образом: раз страна называ­ется Украиной, то, значит, народ, ее населяющий, должен на­зываться украинским.

Вот когда исчезли русские в Малой Руси и появились украинцы как особая якобы национальность. В Белой, Черной и Червонной Руси новых географических названий не образовалось, а потому поляки должны были называть тамошних жителей по-старому - русскими или русинами. Впервые название «украинцы» встречает­ся в печати в выходивших на французском языке в последние годы XVIII века сочинениях замечательного польского ученого графа Яна Потоцкого²³. Но все-таки граф Потоцкий выводил ук­раинцев от древнерусских племен, перечисленных в «Повести временных лет», приписываемой Нестору: от полян, древлян, волынян и бужан. Следующий по времени польский ученый, трак­товавший об украинцах, граф Фаддей Чацкий²⁴, знать не хочет ясной еще для упомянутого Грондского этимологии слова «укра-ина» - «a verbo polonico Kray», а уверяет, что украинцы про­изошли от укров, особой орды, пришедшей на место Украины из-за Волги в VII веке, в действительности никогда не суще­ствовавшей. От укров - Украина, от Украины - украинцы. Таким образом, выходило, что в украинцах нет ничего русского и что Екатерина, участвуя в разделах Польши, ложно думала, будто она возвращает в лоно России отторженных от нее русских.

Родной брат графа Яна Потоцкого, граф Северин Потоцкий, в первые годы XIX века был попечителем вновь открытого Харь­ковского университета. Он привлек нескольких польских профессоров к преподаванию в нем. В Харькове образовался целый польский ученый кружок. Мысли Яна Потоцкого и Фаддея Чац­кого о нерусском происхождении «украинцев» перенесены были через этих лиц на почву Левобережной Малороссии и Слобод­ской Украины и нашли здесь значительное распространение. Ав­тор «Истории русов» (по догадкам, Г. А. Полетика²⁵ или его сын В. Г. Полетика²⁶) был возмущен этими «баснословными сказка­ми» и в своем сочинении горячо протестовал против польского поползновения оторвать малороссиян от их древнерусского кор­ня, от древнекиевской княжеской старины.

На заре русской истории основным стержнем русской народ­ной жизни был великий водный путь «из Варяг в Греки»: Волхов - Днепр. По этому пути везде, от Новгорода до Киева, жил один народ и был один язык. Нынешнее новгородское наречие явля­ется, по-видимому, наиболее близким к древнерусскому языку. Русские колонисты, подвигаясь от линии Волхов - Днепр далее на восток в финские земли, подверглись в выговоре влиянию финского языка, и таким образом образовались великорусские наречия, вплоть до самого младшего по возрасту - московского. Русские в Белой, Черной, Малой и Червонной Руси, войдя по­степенно в состав Польско-Литовского государства, подчини­лись в своем языке воздействию языка польского, отчасти в вы­говоре (белорусское дзеканье: хадзиць, ездзиць), но главным об­разом в словаре. Тем не менее сохранилось полное языковое един­ство русского народа на всем пространстве его расселения. Уси­лиями всех ветвей его был выработан, по примеру других наро­дов, общий литературный русский язык для нужд науки, про­свещения, государственной и общественной жизни. В основу его был положен церковнославянский язык, в свою очередь проис­шедший от одного из говоров древнеболгарского языка. Задача была разрешена: единый народ имел единый письменный язык.

III

Попытки пользоваться для художественно-литературных це­лей сверх общего литературного языка еще местными народны­ми наречиями и говорами встречаются у всех культурных наро­дов, начиная с древних греков. После законченной выработки общерусского литературного языка появилась такая попытка в Полтаве: И. П. Котляревский²⁷ написал на полтавском наречии шуточную поэму «Перелицованная Энеида». Образцом ему по­служила подобная же русская поэма Осипова. В этой поэме (1798), как и в позднейших оперетках «Наталка Полтавка» и «Москаль-чаривник», И. П. Котляревский имел главным образом в виду посмешить и позабавить читателя и зрителя, не преследуя никаких серьезных общественных, а тем более политических целей. П. А. Кулиш²⁸ впоследствии в склонном к тенденциозности журнале «Основа» задним числом нападал на него за это. В других случа­ях, например в оде князю Куракину, И. П. Котляревский пользо­вался литературным общерусским языком. В ту же эпоху (конец XVIII и начало XIX века) другие полтавцы - Богданович²⁹, Капнист³⁰, Гнедич³¹ - работали на общерусском языке и вносили в сокровищницу его богатейшие вклады, что особенно относится к классическому переводу Гнедичем «Илиады» Гомера.

Второй значительной попыткой воспользоваться в художе­ственных целях местным харьковским наречием являются повес­ти Квитки (Основьяненко³²). Написанная по-польски покойным профессором Людвигом Яновским история первых годов Харь­ковского университета в попечительстве графа Северина Потоц­кого дает указания на то, что влияния польского кружка в Харь­кове толкали местные литературные силы на пользование мало­русским, для поляков - «украинским» наречием. Полякам, как упомянуто выше, ужасно хотелось внушить «украинцам», что они нерусские и что общерусский литературный язык для них чужой.

Но скоро Полтавщина доказала всему миру, что она - рус­ская, вскормив и взлелеяв гений Н. В. Гоголя. Гоголь - величай­ший синтез двух главнейших ветвей русского народа и в то же время, так сказать, вытяжка всех лучших духовных соков, каки­ми обладает малорусская отрасль. Дар красочной изобразитель­ности картин природы и людских портретов, юмор - насмеш­ливый взгляд на мир сквозь незримые слезы, - глубочайшая, не обрядовая, а духовная, христианская религиозность - вот мало­русские черты Гоголя. В «Изъяснении Божественной литургии» он достиг высот религиозного напряжения. Гоголь недооценен и полузабыт, но в будущем, у одра России, выздоравливающей от гнилостного отравления иудейским марксизмом, он займет по­четнейшее место духовного врача. Знаменательно, что, по сви­детельству А. А. Танеевой, Гоголь был любимым автором подоб­ного ему глубочайшего христианина императора Николая II.

В живописи близнецом Гоголя по мистическому настроению был знаменитый Боровиковский, тоже сын Полтавщины, ближ­ний земляк Гоголя.

IV

Если Левобережная Малороссия и Слобожанщина могли сво­бодно идти по пути общерусского культурного развития мощно проторенному Гоголем, то Правобережная Малороссия и Руси Черная и Белая находились в совершенно ином положении. Под влиянием друга юности - князя Чарторийского³³ - из рода волынских князей, еще в XVII веке оторвавшихся от русского пня, император Александр I обидел свой западнорусский народ, за­крепощенный польским душевладельцам, не только оставив в присоединенных императрицей Екатериной II западнорусских об­ластях за поляками руководящую роль в местной жизни, но еще усилив их значение передачей в их руки всей отрасли народного просвещения. По вине ошибочной политики Александра I под русской властью и на русской земле воздвигались такие духов­ные твердыни полонизма, как Виленский университет и Кременецкий лицей, и весь западнорусский край покрылся густой се­тью польских поветовых училищ. Таким образом, возвращенные России западнорусские области были отданы в жертву такой по­лонизации, какой они никогда не подвергались за время суще­ствования независимого польского государства. Развитие русско­го самосознания и пробуждение русских народных чувств сдела­лись совершенно невозможными.

При такой исторической обстановке в семье крепостного му­жика Киевской губернии Звенигородского уезда родился маль­чик, одаренный выдающимися художественными и поэтически­ми способностями, - Тарас Шевченко. Почти одновременно в соседних Таращанском и Липовецком уездах в двух очень бедных, но свободных семьях польских появились на свет также мальчики с большими поэтическими дарованиями - Северин и Гощиньский³⁴ и Богдан Залеский³⁵. По судьбе этих трех людей и можно судить, какие хлебы выпекала тогда историческая печь на (юго-западе России. Все трое дышали в детстве одним и тем же благорастворенным воздухом киевских степей, получали почти одинаковые впечатления от картин природы и быта окружающе­го населения. Сохранились рисунки хат, в которых родились Шев­ченко и Залеский, и по внешности эти хаты ничем не отличают­ся одна от другой. Но вот наступили для мальчиков школьные годы. К услугам Гощиньского и Залеского по всему краю рассея­ны были польские поветовые и базилианские училища. В Уманском базилианском училище они получили весьма удовлетвори­тельное среднее образование. Здесь напитали их польским патри­отизмом, несмотря на то что вокруг Умани жил русский народ, и внушили, что это народ не русский, а украинский, как бы разновидность польского. Свою родную Киевщину они мыслили неотъемлемой частью Польши. Переселившись в Варшаву, Го­щиньский и Залеский скоро выдвинулись как даровитые поэты. Лучшая поэма Гощиньского «Замок Каневский» имеет темой ужа­сы гайдамачества 1768 года. От нее пахнет дымом зажженных гайдамаками пожаров и кровью, пролитой гайдамацким звер­ством. Но поэт не восторгается этими ужасами как проявлением революционного духа, подобно современным большевикам, а пишет о них с содроганием и отвращением. Элементы поэзии Залеского, по его собственному выражению, - Бог, природа, славянство, Польша, Украина. За звучность стихов современни­ки прозвали его «украинским соловьем». Гощиньский и Залеский были главными представителями так называемой украинской школы в польской поэзии. В 1831 году они приняли деятельное участие в польском восстании против России и после неудачи его эмигрировали за границу, откуда не возвратились до самой смерти. Жизнь их имела свой смысл и свою логику.

Мужицкий сын Шевченко не прошел никакого школьного образования, потому что русских училищ на его родине не было, да ему, как крепостному, и не полагалось получать образования. В поисках науки он бродил от дьячка к маляру, пока не попал казачком в лакейскую своего пана, откуда, заметив его художе­ственные способности, отправили его учиться живописи в Вар­шаву. Это было года за два до польского восстания в ноябре 1831 года, когда Шевченко имел около семнадцати лет. Учителем его был талантливый художник Лампи-младший³⁶.

Давно уже подмечено, что как польские души, впитывая в себя русские стихии, так и русские души, проникаясь влияния­ми польскими, всегда усваивают себе худшие элементы чуже­земных настроений, калечатся и понижаются в своей нравствен­ной ценности.

Это, вероятно, объясняется тем, что самые души людей, склонных поддаваться чужеземным давлениям, по своему суще­ству являются нравственно дряблыми, нестойкими и малоцен­ными. Еще великий Мицкевич³⁷, характеризуя в «Пане Тадеуше» своего майора Плута, писал: «Этот майор, родом поляк, из мес­течка Дзеровичей, звался, как слышно, по-польски Плутови-чем, но перекрестил себя; превеликий мерзавец - как обыкно­венно случается с поляком, который на царской службе омосквичится».

Примеры понижения нравственного уровня одновременно с претворением в чужую народность мы видим даже в двух дарови­тых поляках, сыгравших крупные роли в русской журналистике и литературе, - в Фаддее Булгарине³⁸ и в Осипе Сенковском³⁹. Шевченко в Вильно выучился по-польски, испытал свою пер­вую юношескую любовь к какой-то полячке, несколько отесался и цивилизовался, но в то же время совершенно искалечил свою мужицкую русскую душу, как покалечили в польской среде свои души современные нам Каляевы и Крыленки. В Вильно Шев­ченко воспринял польское освещение деятельности Богдана Хмельницкого, Петра I и Екатерины II, которых потом в своих стихах клеймил и позорил не хуже поляков. Он пропитался чисто польской ненавистью к русской государственной власти и к но­сителям ее, русским монархам, а особенно к тогдашнему императору Николаю I, гибели которого пламенно жаждали поляки, распевая революционные песни с припевом: «Hex пшепадне Миколай!» Наконец, в иноверной обстановке он утратил луч­шее украшение русской народной души - простую православ­ную веру и сделался способным ко всякому кощунству и бого­хульству. Если бы Шевченко был образованнее, нравственно развитее, вообще культурнее и если бы окружавшая его в детстве и юности среда была более сознательной в отношении своей рус­ской народности, то он отнесся бы критически к польским влия­ниям и дал бы им внутренний отпор; но при полной невеже­ственности, нравственной распущенности, в связи с наклоннос­тью к пьянству и атрофией религиозного чувства он был пред ними беззащитен.

Польское восстание лишило Шевченко возможности оста­ваться далее в Варшаве, и он должен был возвратиться на роди­ну, к своему пану. Но здесь он недолго пробыл, ибо владелец Шевченко Энгельгардт вскоре выслал его продолжать обучение живописи в Петербург. В невской столице Шевченко познако­мился случайно с целым кружком земляков, которые оказали решительное влияние на его дальнейшую судьбу. Прежде всего, принял в нем сердечное участие художник И. М. Сошенко⁴⁰. Впо­следствии он с горечью вспоминал, как испорчена была натура Шевченко и как трудно было бороться с его порочными наклон­ностями, чтобы сколько-нибудь направлять его на путь истины. Потом занялся Шевченко скульптор Мартос⁴¹. Навещая Шевчен­ко, он наткнулся в его комнате на лубяной ящик, беспорядочно заваленный листками бумаги с написанными на них стихами Шев­ченко на наречии его родины, которым сам Шевченко не при­давал никакого значения. Мартос забрал листки на просмотр. Стихи написаны были совершенно безграмотно и представляли страшную смесь цинизма, сальности, безвкусия с благоуханием вдохновения, с наивным лиризмом и свежестью деревенского чувства. Соединение в сельском парне поэтического таланта с художественным привлекло к Шевченко внимание третьего зем­ляка, довольно известного в то время писателя Е. П. Гребенки⁴², и знаменитого художника Карла Брюллова⁴³. Через Брюллова Шев­ченко сделался известным поэту и вместе с тем воспитателю наследника престола В. А. Жуковскому. Последний, при участии императрицы Александры Феодоровны, устроил в 1838 году вы­куп Шевченко на волю из крепостной зависимости от владельца его, Энгельгардта. Вместе со свободой Шевченко получил право поступить в Академию художеств и сделался одним из ближай­ших учеников «великого Карла», как называли Брюллова его по­читатели. Между тем Мартос и Гребенка выбрали из вороха сти­хов Шевченко те, которые им нравились и удовлетворяли эсте­тическому чувству, и литературно их обработали. Это собрание подправленных стихов Шевченко вышло в свет в 1841 году под заглавием «Чигиринский кобзарь».

Покровители Шевченко в Петербурге принадлежали к либе­ральным кругам русского общества и горячо желали скорейшего освобождения русского крестьянства из тисков крепостной за­висимости. Шевченко заинтересовал их не столько сам по себе, сколько как живой протест против крепостного права. Указывая на него, они могли говорить правительству и обществу: смотри­те, сколько подобных Шевченко талантов рассеяно в толще кре­стьянства, и все они бесплодно погибают от невозможности сво­бодно и правильно развиваться в условиях зависимости от про­извола владельцев. Дайте крестьянству свободу, и таланты из его среды станут нормально подниматься вверх, освежать высшие круги и работать в пользу родины. Покровители Шевченко за­крывали глаза на его пороки, готовы были все свои дарования подставить под его личность, чтобы только подчеркнуть на его примере весь ужас пережившего свой внутренний смысл крепост­ного права. Позднее литературную деятельность Шевченко взял под свое попечение П. А. Кулиш, человек хорошо образованный и талантливый, и лучшие произведения Шевченко 1840-х и 1850-х годов были редактированы П. А. Кулишем. По собственному вы­ражению Кулиша, он «дороблював недороблене», то есть от­делывал произведения Шевченко так, что они получали вполне приличный литературный вид. Иногда эта отделка доходила до того, что Кулиш прямо писал за Шевченко. Так, например, случи­лось со знаменитой автобиографией Шевченко, напечатанной в жур­нале Ишимовой⁴⁴ «Звездочка». Если сравнить рукопись Шевченко, изданную факсимиле профессором Эварницким, с печатным тек­стом автобиографии, то оказывается, что все те благородные мысли и чувства, все те за душу хватающие картинки, которые мы находим в автобиографии и которые создали ей громкую известность, при­надлежат перу Кулиша, а не Шевченко. Печатный Шевченко эпохи предварительной цензуры - это почти то же, что Кузьма Прутков в русской литературе, - имя, которым прикрылась группа лиц для достижения желаемого воздействия на общество.

В 1843 году Шевченко получил звание свободного художника. Вместо того чтобы ехать за границу для продолжения художе­ственного образования и для усовершенствования живописной техники, как сделал бы на месте Шевченко всякий более куль­турный человек, он удовольствовался получением места препо­давателя рисования в Киевском университете, отправился в Ма­лороссию и здесь загубил шесть лет зрелой жизни (от 34 до 40 лет) в пьянстве с пирятинскими «мочемордами» Закревскими, с киевским портным Сенгилом и с другими собутыльниками которых нетрудно было найти в тогдашней пьяной Малороссии. Еще в 1870-х годах на Полтавщине и в Киеве ходили целые легенды о пьяных ночных оргиях с участием Шевченко и о том, как он там для потехи опьяневших приятелей распевал, поту-шивши свет, циничные («срамные») песни своего сочинения. официальным делом, которое было ему поручено, когда он ехал юг, то есть преподаванием рисования в Киевском университете, Шевченко, кажется, не удосужился заняться. Художествен­ная и литературная производительность его за эту лучшую пору 2го жизни была также относительно весьма невелика.

В 1848 году Шевченко был арестован за участие в киевском Ки-рилло-Мефодиевском братстве, отдан в солдаты и служил сначала в Оренбурге, а потом в Закаспийской области. После амнистии 1856 ода он поселился в Нижнем Новгороде, пока не получил разрешения переехать в Петербург, где и водворился до конца жизни (26. 02. 1861 г.) в одной из комнат здания Академии художеств. В одном из примечаний к посмертной поэме «Кулиш у пекли», изданной И. М. Каманиным, П. А. Кулиш свидетельствует, что Петербурге в последние годы жизни Шевченко не переставал предаваться люто­му пьянству, которое и было главной причиной его преждевремен­ной смерти. В самой поэме Кулиш представляет Шевченко грешни­ком, наказанным тем, что под носом у него стоит бочонок с аро­матным ромом, которого он никак не может хлебнуть.

Русское образованное общество не знало подлинного Шев­ченко, пока не были обнародованы его так называемые запре­щенные сочинения и различные материалы для его биографии. Приятели и предварительная цензура до неузнаваемости при­украсили его образ. Обнаженный Шевченко был известен лишь немногим, посвященным в тайны его души и быта, как, например, И. М. Сошенко или П. А. Кулишу. Кое-какие запре­щенные стихотворения Шевченко («Мария», «Сон», «Кавказ») ходили по Малороссии в списках, но не могли иметь широкого распространения и служили лишь в некоторых кругах удобных орудием для противорелигиозной и революционной пропаганды. Только постепенно выступил наружу звериный лик Шевченко, и все увидели, сколько в этом истинном хаме скопилось ненави­сти и злобы против Бога, против Русского Царя, против какой бы то ни было власти, против всякого общественного или иму­щественного неравенства, неизбежного в человеческом обще­житии. Шевченко был по духу большевиком задолго до того, как на исторической сцене появилось «большевичество» и овладело Россией. Теперь о нем происходит любопытный спор: преслову­тый профессор М. С. Грушевский уверяет, что Шевченко - не кто иной, как только заправский украинский социал-революцио­нер, а иудеи из «советов» бьют себя в грудь, доказывая, что Шевченко настоящий коммунист-большевик и должен быть по­смертно зачислен в ряды их партии.

Выше мы упомянули, что Шевченко в середине 1848 года был арестован за участие его в Кирилле-Мефодиевском братстве. Это было тайное общество, организовавшееся в Киеве из двух-трех десятков молодых людей, по образцу польского «Славянского об­щества», основанного в 1854 году в Париже, среди польских эмиг­рантов, Богданом Залеским. Почти все более выдающиеся братчи­ки слагали свои политические взгляды и убеждения под сильны­ми польскими влияниями. Душой братства был Гулак⁴⁵, из пол­тавских дворян, воспитанник Дерптского университета, напитав­шийся революционными идеями от польской молодежи, в боль­шом числе собиравшейся в Дерпте после закрытия университетов Виленского и Варшавского. Из прочих братчиков, кроме Гулака и Шевченко, выделялись еще своими талантами Костомаров⁴⁶ и Ку­лиш. Оба впоследствии внесли богатые вклады в русскую истори­ографию. Члены братства усвоили себе от поляков мнения графа Яна Потоцкого и графа Фаддея Чацкого, будто русские обитатели бывшей Польши это вовсе не русские, а особый народ украин­ский, не имеющий ничего более общего с русским народом, кро­ме родства по славянским предкам. Братство в своей программе развивало грандиозные политические замыслы:

1) отменить крепостное право в России;

2) освободить украинский народ из-под русской власти, а про­чие славянские племена - из-под ига тех государств, в состав которых они входят;

3) организовать у всех славян национальные республики на основе всеобщего избирательного права; граждане этих респуб­лик, кроме равенства перед законом, должны пользоваться пра­вом бесплатного обучения в правительственных школах своих детей и полной свободой слова, печати, собраний и союзов;

4) объединить все славянские республики в одну общеславян­скую федеративную республику с общим федеральным парла­ментом и правительством.

Из опубликованных исторических материалов о братстве не совсем ясно, какими средствами предполагали братчики при­близиться к достижению своих целей: путем ли только мирной пропаганды своих идей или же возбуждением среди тех или дру­гих славян вооруженных восстаний.

История оказалась чрезвычайно благоприятной замыслам ки-рилло-мефодиевцев и осуществила главнейшую их идею - отно­сительно национальных славянских государств: теперь существу­ют Царство Болгарское, Королевство Сербов, Хорватов и Сло­венцев, Республики Польская и Чехословацкая. Крепостное пра­во в России было отменено по мановению императора Алексан­дра II, но это не предохранило Россию от гибели в 1917 году.

Взамен освобожденных славян оказалась порабощенной Россия. Кем же? Иудеями! На месте бывшей России пышно расцвело отвратительное иудейское государство. Совершенно утопической мечтой оказалась федерация славянских государств. Какая феде­рация возможна без России и при существовании таких лютых антагонизмов, как между Польшей и Чехословакией, с одной стороны, и Болгарией и Югославией - с другой! «Самостийна Украина» появилась было на мировой сцене в 1917 и 1918 годах, но быстро исчезла как мертворожденная.

Но мы уклонились в сторону. Мы должны пока отметить, что если «украинский народ» и политический о нем вопрос сочини­ли польские ученые и писатели, то начало «украинскому движе­нию», то есть стремлению некоторых кругов в Малороссии не только доказывать необходимость отделения «украинского наро­да» от России и создания для него особого языка, отдельной литературы и самостоятельной государственности, но и практи­чески осуществлять эти задачи в жизни, - положило Кирилло-Мефодневское братство.

Русское правительство того времени, напуганное революция­ми, разыгравшимися во всех странах Европы, не могло отнес­тись снисходительно к замыслам кирилло-мефодиевских братчиков. Если бы оно применяло те способы политической охраны своей власти, какие выработали большевистские иудеи в «чрез­вычайках», то оно должно было бы расстрелять членов братства. Но царское правительство поступило по-отечески. Одного Шев­ченко за глумление в стихах над коронованными особами, за богохульство, кощунство и цинизм определили в солдаты, ос­тальных же разослали по разным городам, чтобы они не могли поддерживать общения между собою, предоставив им право слу­жить в местных присутственных местах; Костомарова, напри­мер, выслали в Саратов, а Кулиша - в Тулу. Оба не прервали там своей литературной деятельности: Костомаров обработал историческую монографию «Богдан Хмельницкий», а Кулиш - «Записки о жизни Н. В. Гоголя» и дивные свои «Записки о Юж­ной Руси» (1856).

1850-е годы были самым глухим временем в истории украин­ского движения. Разрозненные кирилло-мефодиевские братчики сидели по своим углам в провинциальных городах, и каждый был занят своим делом. Война с Турцией, а потом Севастополь­ская кампания отвлекли умы в область международных полити­ческих вопросов. После Парижского мира последовала амнистия Для бывших братчиков, и более талантливые из них стали съезжаться в Петербург. Занималась заря 1860-х годов - эпохи, как принято выражаться, «великих реформ», на самом деле плохо продуманных и неразумных, доведших Россию до современной нам эпохи «великих потрясений» и ига иудейского.

В Петербурге поселились Н. И. Костомаров, П. А. Кулиш, брат жены Кулиша В. М. Белозерский⁴⁷, Шевченко. К ним присоедини­лись некоторые, проживавшие временно в столице, более моло­дые земляки: А. Ф. Кистяковский⁴⁸, Костенецкий, Честаховский. Образовался кружок, который на средства некоего Катенина на­чал издавать «украинофилъский» ежемесячный журнал «Основа».

Пользовались типографией, которую незадолго до того уст­роил на свое имя П. А. Кулиш. Руководящие статьи писались по-русски, а в отделе беллетристики помещались стихи и рас­сказы на полтавско-чигиринском наречии, наиболее широко распространенном из малорусских говоров. Специфического «украинского» языка, искусственно выработанного по плану профессора М. С. Грушевского и его сотрудников в Львове в 1890-х годах, в то время еще не существовало. Даже Шевченко писал по-русски свой незатейливый «Дневник», отрывки из которого печатались в «Основе». Неполных два года (1861-1862) выходила «Основа» и прекратилась за исчерпанием средств к изданию.

Несмотря на легкий оттенок тенденциозности, «Основа» слу­жила выражением нормального и здорового малороссийского пат­риотизма. Если бы позднейшее «украинофильство» работало свою ткань на основе «Основы», то оно было бы крайне желательным явлением в жизни Южной и Юго-Западной России. Националь­ное русское самосознание, вследствие необычайной обширнос­ти русской территории, немыслимо без горячей любви к бли­жайшей родине, к ее старине, к исторически сложившимся осо­бенностям ее быта. Необходимо только, чтобы эта любовь была осмысленной и свободной от всякой тенденции, чтобы она пра­вильно оценивала отношение одной ветви народа к целому на­родному дереву, чтобы она не руководилась какими-либо корыст­ными целями или извне навязанными предубеждениями.

«Основа» стояла на добром пути. Устами Костомарова она правильно говорила о двух русских народностях, а не о двух наро­дах - украинском и русском, как польские ученые граф Потоц­кий и граф Чацкий; правильно говорила о федеративном начале в Древней Руси, представляя эту Русь хотя разделенной на зем­ли, но связанной общей православной верой и единым княжес­ким родом Рюриковичей, имевших своих представителей на сто­лах всех русских земель; Владимира Святого и Ярослава Мудрого она называла русскими князьями, а не украинскими, как делает это профессор М. С. Грушевский. Если русский националист про­чтет от доски до доски все книжки «Основы» в их сиренево-голубоватых обложках (помнится, их вышло двадцать), то его чувство ничем не будет задето и раздражено. Мысли статьи Н. И. Кос­томарова «О федеративном начале в Древней Руси», чуть ли не важнейшей из статей «Основы», прочно привились в русской исторической науке, вошли в «Курс русской истории» К. Н. Бес­тужева-Рюмина⁴⁹ (1872) и породили обширную литературу област­ных монографий.

В «Основе» впервые печатно выступил человек, которому по­том суждено было сыграть выдающуюся роль в украинском дви­жении. Мы имеем в виду Владимира Бонифатьевича Антонови­ча⁵⁰ и его знаменитую «Исповедь». В своей недоконченной авто­биографии В. В. Антонович довольно путано говорит о своем про­исхождении, но, по официальным данным, он был польским шляхтичем Киевской губернии, католического вероисповедания. Отец его был, по-видимому, выходцем из Литвы. Родился он около 1830 года приблизительно в тех же условиях, как Северин Гощиньский или Богдан Залеский, но очень рано почувствовал, что он не поляк. После получения гимназического образования в Одессе он поступил на медицинский факультет Киевского уни­верситета, который и окончил в 1855 году. Но врачебная профес­сия его не удовлетворяла. Он перешел на историко-филологи­ческий факультет того же университета и предался занятиям ис­торией. По окончании второго факультета В. В. Антонович сде­лался преподавателем киевских среднеучебных заведений; уче­ные же занятия свои, к коим питал особую склонность, сосре­доточил в Киевском центральном архиве.

На заре 1860-х годов поляки лихорадочно готовились к ново­му восстанию против России. В. В. Антоновичу предстояло ре­шить, на чьей стороне он будет: на польской ли, как будто ему родной, или на русской. Занимаясь в Центральном архиве, В. В. Ан­тонович на основании исторических документов убедился, что в Киевщине, на Волыни и в Подолии ополячился и окатоличился только высший помещичий душевладельческий класс, а крепос­тная мужицкая масса всегда оставалось русской и православной, претерпевая тяжкие гонения за веру и народность; что поэтому Россия, как национально русское государство, имеет гораздо бо­лее прав на эти края, чем Польша, к воскрешению которой стре­мятся поляки, подготовляя восстание; что, наконец, люди де­мократических взглядов, хоть бы и польской национальности, живущие в пределах этих краев, для достижения единения с на­родом должны принять его веру и народность. В своей «Испове­ди» В. В. Антонович чистосердечно заявляет, что он уходит из польского лагеря, так как поляки только ложью подкрепляют свои притязания на Юго-Западную Россию, и заканчивает ма­лорусской поговоркой: «Брехнёю свит перейдешь, та назад не вернешься».

Освобождение крестьян от крепостной зависимости с наде­лением их землей, по манифесту императора Александра II 19 февраля 1861 года, вызвало страшный обвал в русской жизни. «Порвалась цепь великая, - говорит поэт (Н. А. Некрасов), - порвалась и ударила одним концом по барину, другим - по му­жику». Началось небывалое до того в России брожение идей. В частности, в Малороссии проявилась так называемая «хлопомания», то есть стремление к сближению с простым народом в языке и в формах жизни и быта, чтобы как бы извиниться перед ним за прежнее к нему пренебрежение. Молодые люди и девуш­ки из образованных семей стали одеваться по-мужицки - в свит­ки, запаски, корсетки, - стали говорить между собою по-мало­русски, ходить на досвитки и вечерницы, куда собиралась для развлечения сельская молодежь. Хотели как бы стереть всякую разницу во внешности между паном и хлопом. В городах по обра­зу сельских общественных сборищ завели «громады» - для изу­чения народной души в ее словесных произведениях - песнях, сказках, легендах, пословицах и поговорках, - народного быта и хозяйства и для совместного обсуждения политических и об­щественных вопросов. Некоторые молодые мужчины в своем эн­тузиазме доходили до того, что женились на сельских девушках, по образцу Сагайдачного и Параси в повести Кулиша «Майор», чтобы кровно породниться с простым народом и вывести новое поколение людей - без панских предрассудков. Этому течению поддавались даже и немалороссияне по происхождению; так, на­пример, известный художник Лев Жемчужников⁵¹, гостя в селе Линовице Пирятинского уезда в семье графа де Бальмена, по идее женился там на простой сельской дивчине. Из польской ари­стократической среды богатый киевский помещик Фаддей Рыль-ский также идейно вступил в брак с крестьянской дочерью Мела-сей. Такие поступки считались тогда гражданскими подвигами, о них с большим интересом говорили в молодых кружках, и о ге­роях подобных романов слагались целые легенды. В «хлопомании» нельзя не подметить сильных польских влияний. Недаром П. А, Ку­лиш эпиграфом к своей показательной повести «Майор» выбрал стихи Мицкевича:

Gdybym mial dac swoje serce komu, Oddalbym dziewczynie z wiesniaczego domu; Stalbym ojcem, synem mego ludu - Godny trud zycia, godne zycie trudu. (Если бы я предполагал отдать кому-либо свое сердце, То я отдал бы его девушке из сельского дома; Стал бы отцом и сыном своего простого народа - Подвиг, достойный жизни, и жизнь, достойная подвига. (польск.) )

Польские термины Украина, украинцы понемногу начинают входить в эту пору в общий обиход, вытесняя более старые - привычные, например, Гоголю - и более правильные термины: Малороссия, малороссияне или Малая Русь, малорусы.

Упомянутые выше «громады» по условиям тогдашней русской политической системы носили конспиративный характер и ра­ботали тайно, в подполье. Если «громады» в меньших городах, как Полтава, ограничивались преимущественно народным мас­карадом да сливами, то киевская «громада», в которой участни­ками были люди таких больших умственных сил, как В. В. Анто­нович, М. П. Драгоманов, А. Ф. Кистяковский, П. П. Чубинский⁵², П. И. Житецкий⁵³, К. П. Михальчук⁵⁴ и многие другие лица неза­урядных способностей, приобрела вид тайного клуба с широки­ми научными и политическими целями и горизонтами.

Когда в январе 1863 года поляки поднимали восстание против России, они очень рассчитывали на помощь «украинцев» и вели в этом направлении усиленную пропаганду, маня на девиз борь­бы: «За свободу вашу и нашу». Но эти призывы не нашли отклика в «украинских» сердцах, за немногими случайными исключени­ями вроде офицера-«украинца» Потебни (брата известного харь­ковского профессора А. А. Потебни⁵⁵), изменившего долгу служ­бы и присоединившегося к повстанцам. Потебня учился в радомской гимназии и принадлежал к числу тех духовно искалеченных в польской среде русских, о которых была речь выше. Что касает­ся русского крестьянства в Юго-Западном крае, то оно, по низ­кому духовному развитию, не могло сознавать своей националь­ности, но охотно выступило на помощь правительству против взбунтовавшихся панов как против бывших своих утеснителей. «Украинцы», несколько зараженные польскими взглядами и склонные отрицать свой русизм, все-таки не могли сочувство­вать полякам, ибо прекрасно знали, что поляки притязают на восстановление Польши в границах 1772 года и, следовательно, хотят распространить свою власть на Киевщину, Волынь и По-долию, то есть на самое ядро неньки-Украины. «Воспоминания» Владимира Михайловича Юзефовича и польская драма Совинского⁵⁶ «Na Ucrainie» живо рисуют нам борьбу настроений киевском умственном центре в пору польского восстания и роль В. Антоновича в создании среди «украинцев» польских антипатий. і общем, можно сказать, что восстание 1863 года отбросило «украінцев» в русский лагерь, примирило их с деятельностью правительства и даже толкнуло многих из них на службу русскому делу в Польше. Назовем хотя бы П. А. Кулиша, В. М. Белозерского, Ф. Г. Лебединцева⁵⁷ и Е. М. Крыжановского⁵⁸, которые поехали в Варшаву на призыв князя Черкасского⁵⁹ и Н. А. Милютина⁶⁰.

В «громадах» вошли в моду старинные антипольские песни из (времен казацких войн. Встает знакомая картина: соберутся не-сколько «громадян», выпьют по чарке доброй оковиты во славу Неньки Украины да и грянут хором под аккомпанемент гитары:

Гей, не дывуйте, добрій люде,
Що на Вкраїни повстало;
Там за Дашевым, пид Сорокою,
Множество ляхив пропало.
Сам Перебійнис просыт немного,
Симсот козакив з собою,
Рубае ляхам голови з плечей,
А решту* топыт водою.
Ой, пыйте, ляхи, воды калюжи,
Воды калюжи болотяній,
А що пывали на тій Вкраїні
Меды та вына ситні.

* Решта - от немецкого слова der Rest - остаток; в польском обиходном языке reszta - сдача при денежных расчетах.

В эту же пору стал распространяться и «украинский» гимн «Ще не вмерла Украина», сочиненный Павлом Платоновичем Чубинским в подражание польскому гимну «Jeszcze Polska nie zginela».

После бурного периода польского восстания «украинское» дви­жение в своем главном центре, в Киеве, затихло. Главнейшие представители его, М. П. Драгоманов и В. В. Антонович, занялись научной работой. М. П. Драгоманов писал магистерскую диссер­тацию об императоре Тиверии, а В. В. Антонович собирал в Цент­ральном архиве материалы о днепровских казаках и издал в се­рии томов «Архива Юго-Западной России» сначала акты о каза­ках с появления их на исторической сцене, а потом о последних временах казачества на правом берегу Днепра. Обширное пре­дисловие ко вторым актам послужило ему магистерской диссер­тацией. С 1868 года Драгоманов, а с 1870 года Антонович были избраны доцентами по историческим кафедрам Киевского уни­верситета.

VII

Изучение истории является главным основанием народного самосознания. К. Н. Бестужев-Рюмин и М. И. Коялович⁶¹ всю ис­торическую науку определяли как народное самосознание. В час­тности, малороссийское самосознание должно покоиться на тща­тельном и беспристрастном изучении местной истории. Един­ственным учреждением в Киеве, предназначенным содейство­вать этому изучению, была Комиссия по разбору древних актов, учрежденная еще в середине 1840-х годов по мысли профессора Н. И. Иванищева⁶². Во главе ее, в качестве председателя, стоял человек образованный, но очень отставший от жизни - Михаил

Владимирович Юзефович, бывший в генерал-губернаторство Би­бикова помощником попечителя Киевского учебного округа. Спе­циальное назначение Комиссии и скудные ее средства не давали свободы для постановки и разработки с ее помощью более раз­нообразных и широких задач, выходящих за рамки собственно истории в узком значении этого слова, и притом по архивным материалам. Никакого исторического общества, никакой акаде­мии наук в Киеве в то время не было. Между тем участники «громады» рвались к работе. Явилась мысль исходатайствовать согласие Русского географического общества в Петербурге на открытие в Киеве его отдела. Со стороны Общества препятствий не встретилось, юго-западный отдел его был открыт, все почти «громадяне» влились в него в качестве членов, и началась очень оживленная деятельность. Стали появляться книжки «Записок» отдела со статьями самого разнообразного содержания (т. 1 - 1874 г.; т. 2 - 1875 г.). Под руководством П. П. Чубинского снаря­жена была экспедиция в Юго-Западный край для исследования местных говоров, для записывания произведений устной народ­ной словесности и вообще для всестороннего изучения народно­го быта и хозяйства. Этим приводилось в исполнение одно из давнишних пожеланий киевской «громады». В юго-западном от­деле Русского географического общества сосредоточилось в эту пору почти все «украинское» движение как стремление выяснить действительное лицо малорусского народа.

К этому времени относятся такие важные издания, как «Чумацкие песни» И. Я. Рудченко⁶³ и «Исторические песни малорус­ского народа» В. В. Антоновича и М. П. Драгоманова.

Опыты литературной разработки малорусского наречия по-прежнему продолжались. П. А. Кулиш перевел всего Шекспира (несколько драм напечатано во Львове в 1882 году), сочинил исторические драмы «Байда», «Царь Наливай», но мало печатал. Вместе с галичанином Пулюем он перевел Новый Завет.

Выступали новые силы: И. С. Левицкий⁶⁴, окончивший курс Киевской Духовной академии, писал повести и рассказы из на­родной жизни на реке Роси чудным местным говором. Это та Рось, о которой кто-то сложил песню:

Покы Рось зоветця Росью,
Днипро в море льетця,
Поты серце козацькеє
3 паньскым не зживетця...

Кто не помнит таких вещей И. С. Левицкого, как рассказец «Чому баба Палажка не могла вдержатысь на сели?».

М. П. Старицкий⁶⁵ писал драмы, перевел шекспировского «Гам­лета» со знаменитым вопросом: «Буты чы не буты? - ось-то заковыка». Появились подражатели Шевченко - «Тарасики», как над ними подтрунивали.

Сосредоточием торговли малорусскими книгами в Киеве был магазин Луки Васильевича Ильницкого на Большой Владимирс­кой улице, недалеко от городского театра. Лука Васильевич - «Лука веселенька», как в шутку его называли, - был малень­кий, невзрачный человек, «в вусах», крайне наивный, выражав­шийся «по-сильскому» не для показу, а потому, что он действи­тельно не умел иначе говорить, постоянно сидел в своем мага­зине и старался привлекать покупателей не только выбором книг, но и своими незатейливыми «балачками».

В середине 1870-х годов «украинское» движение - в его целом как выражение местного патриотизма, как проявление малорус­ского духа - совсем не носило еще революционного характера. Всегда опасный бродильный еврейский элемент в нем отсутство­вал, если не считать участников «громады» Всеволода Абрамови­ча Рубинштейна и Вильяма Людвиговича Беренштама, которые совершенно оторвались от еврейского корня и были женаты на русских. Нельзя того же сказать об отдельных личностях, примы­кавших к движению. М. П. Драгоманов, несмотря на ученую под­готовку, рано увлекся разрушительными учениями немецких иудеев Фердинанда Лассаля («Критика приобретенных прав») и Карла Маркса («Капитал») и стал социалистом и агитатором. Потом он дошел до анархизма. Летом 1875 года он добровольно эмигрировал за границу, очевидно, сам сознавая, что русское правительство не может отнестись снисходительно к его агита­ционной деятельности среди студенчества. Он поселился в Же­неве и стал издавать по-малорусски журнал «Громада» револю­ционного социал-демократического направления. Тут в своем рассказе мы подошли к самому критическому моменту «украин­ского» движения: в лице М. П. Драгоманова оно приняло в себя все содержание иудейского революционного марксизма, кото­рый, как мы видели нашими глазами, есть лишь переходная сту­пень к самому первобытному, животному коммунизму; с этих пор «украинским» оно могло называться лишь постольку, по­скольку оно предназначено было действовать и развиваться в «украинской», или малорусской, среде. Малорусский национа­лизм в его романтически народнических формах теряет всякое значение. На первый план выступает интернациональный идеал Карла Маркса и прочих иудеев, только облеченный для обмана глаз в малороссийскую сельскую свитку. Драгоманов был чрез­вычайно плодовит в своих писаниях, его сочинения легко про­ходили через русскую границу, и он сыграл такую же роль в революционизировании наивных «украинцев», какую в свое время сыграл А. И. Герцен относительно всего русского общества.

Украинский социализм М. П. Драгоманова после эмиграции его за границу, прежде чем проникнуть в Россию, нашел подхо­дящую почву для своего распространения в Червонной Руси,или Галиции, которую теперь, после восстановления польского государства, поляки называют восточной Мало-Польшей.

VIII

Червонная Русь очень давно откололась от русского пня. После того как в день Благовещения, 25 марта 1340 года, беспотомно скончался во Владимире-Волынском последний владетельный галицко-волынский князь Юрий II, называвший себя в грамотах князем всея Малые России, началась продолжительная борьба между соседями за его наследство, подробно описанная в превос­ходной диссертации покойного профессора И. П. Филевича⁶⁶. Она закончилась тем, что польский король Казимир Великий⁶⁷ присо­единил все владения Юрия II к Польше. С тех пор Червонная Русь в течение четырехсот с лишком лет делила общие судьбы Польши, переживала весь тот трагический польский беспорядок («nierzad»), который с таким мастерством изобразил Вл. Лозинский⁶⁸ в своем двухтомном труде «Prawem i lewem» (так сказать, «правым и ле­вым боком»). Тем временем высшие сословия ее, дворянство и мещанство, ополячились, а черному народу навязана была уния. Однако последний сохранял свой русский облик, быт и язык. Же­натое униатское духовенство в лице своего потомства давало не­который запас интеллигенции, которая чувствовала себя русской. Червонная Русь не жила, а прозябала, пока и Польша не покон­чила своего государственного существования.

Мы указывали уже на ту колоссальную ошибку Екатерины II, какую она допустила, согласившись при разделе Польши в 1772 году на присоединение Червонной Руси к Австрии, ибо таким обра­зом часть русского народа переходила из-под власти поляков под власть немцев, вместо того чтобы вновь прирасти к старому рус­скому пню. Но австрийское владычество принесло русским гали­чанам и некоторую пользу, так как в правительственной немец­кой школе они начали приобщаться к европейской образован­ности, которой лишены были в Польше. В 1830-х годах под влия­нием идей Гердера⁶⁹ и немецкого романтизма пробудилось среди них русское народное самосознание. Дети униатских священни­ков открыто признали себя русскими. Выступила на поле дея­тельности памятная галицкая тройка: Шашкевич⁷⁰, Вагилевич⁷¹ и Головацкий⁷². В 1837 году помянутые молодые энтузиасты рус­ской старины и народности в Червонной Руси выпустили в свет маленькое собрание своих стихотворений под заглавием «Русал­ка Днестровая». Это была первая русская книжка, появившаяся в Галиции. Венское правительство до некоторой степени сочувство­вало пробуждению русского сознания среди галичан, руковод­ствуясь принципом «Разделяй и властвуй» и видя в пробудившихся русских естественных союзников своих против поляков. Одно время в Вене русских галичан принято было называть «ти­рольцами Востока». Тем не менее на родине они не могли полу­чать образования по русским книгам и в русском духе, учились в гимназиях по-немецки и обыкновенно заканчивали курс в Вен­ском университете. Таким образом, разобщенные государствен­ной границей с русской образованностью, они не имели воз­можности вырабатывать в себе умение правильно говорить и пи­сать по-русски. Немногие галицкие ученые, работавшие у себя на родине на русском языке, как, например, каноник Петрушевич⁷³, писали очень странным слогом, с неудачным подбором слов, так что язык их резал ухо настоящего русского из России. Другие, как профессор Исидор Шароневич или Дионисий Зубрицкий⁷⁴, предпочитали писать по-немецки или по-польски, лишь изредка обращаясь к русскому языку в галицком его облачении. Весьма значительное число галичан, чувствовавших себя русски­ми, тяготясь условиями жизни под австрийской властью, охотно эмигрировали в Россию, в особенности когда с начала 1870-х годов открылась для них возможность занимать места преподава­телей древних языков в преобразованных классических гимнази­ях. Таковы: автор учебника латинской грамматики Ю. Ходобай, Я. И. Гринчак, Н. И. Козловский, профессор А. С. Крыловский, М. Г. Астряб и многие другие.

Между тем в самой Галиции произошел политический пере­ворот: из австро-немецкой провинции она сделалась польской автономной областью с императорским наместником из родови­тых поляков во главе. При общераспространенной ненависти по­ляков к России русское движение в Галиции не могло представ­ляться областному польскому правительству иначе как подозри­тельным и вредным. Как огня боялись правящие поляки возмож­ности тяготения галицких русских к державной Руси.

Вот почему поляки очень сочувственно отнеслись к появлению в Галиции из-за русской границы «украинцев», то есть русских ренегатов, отщепенцев, по невежеству и недомыслию, от русско­го народного ствола под влиянием польского учения Потоцкого и Чацкого, а позднее Духинского⁷⁵, об отдельности «украинского» народа и об отсутствии в нем русизма, или «русскости».

Зарождение украинского движения в Галиции можно датиро­вать с 1868 года, когда во Львове основано было общество «Про-свита» в целях распространения среди галицко-русского народа просвещения не на общерусском литературном языке, а на язы­ке Котляревского и Квитки, Шевченко и Кулиша.

В 1872 году приехал во Львов из Полтавы старый кирилло-мефодиевский братчик Д. П. Пильчиков⁷⁶ и привез тысячу гуль­денов для открытия здесь «Товариства (общества) имени Шев­ченка», которое предназначено было объединять галицких украинцев с закордонными российскими для работ научных, ли­тературных и издательских. Деньги эти были пожертвованы бо­гатой полтавской помещицей Елизаветой Ивановной Милора-дович, урожденной Скоропадской, родной теткой актера недол­говечного опереточного гетманшафта в 1918 году П. П. Скоропадского. «Товариство имени Шевченка» сначала развивалось вяло, но позднее, между 1894 и 1914 годами, проявило широ­кий размах деятельности и содействовало оживлению украин­ского движения. В середине 1870-х годов гораздо важнее было распространение среди русских галичан социалистических идей в обработке М. П. Драгоманова и его галицкого приятеля Павли­ка⁷⁷. Из этого направления вышел Иван Франко⁷⁸, талантливый ученый и писатель, деятельность которого отразилась на целом поколении украинствующих галичан.

IX

Мы уже упоминали, что в Киеве в 1870-х годах председателем Комиссии по разбору древних актов, единственного официаль­ного учреждения для разработки местной истории, был Михаил Владимирович Юзефович. В 1840-х годах он занимал должность помощника попечителя Киевского учебного округа при Д. Г. Би­бикове⁷⁹, который в своем лице совмещал должности генерал-губернатора и попечителя учебного округа. Занятый сложными делами по управлению Юго-Западным краем, Д. Г. Бибиков оста­вил за собой главным образом политический надзор за духом ведомства, повседневное же управление округом предоставил почти всецело М. В. Юзефовичу, который, таким образом, яв­лялся фактическим руководителем учебного дела в округе.

М. В. Юзефович был помещиком Пирятинского уезда Полтав­ской губернии и принадлежал к малороссийскому дворянству.

Потомство малороссийской казацкой старшины, превратив­шееся в 1785 году в малороссийское дворянство, сыграло выдаю­щуюся роль в истории Российской империи. В семейных преда­ниях оно свято хранило память о тяжелой борьбе, которую при­шлось выдержать его предкам за православную веру и русскую народность против католической польской государственности, и потому особенно дорожило как неповрежденностью веры, так и мощью Российского царства. Можно сказать, что малороссияне, начиная с Феофана Прокоповича⁸⁰, которому принадлежала са­мая мысль о русской империи, непрестанно созидали и укрепля­ли империю, в то время как московские князья Долгорукие или Голицыны не задумались бы из-за личных честолюбий легкомыс­ленно ее развалить. Малороссия дала Русской Церкви таких свя­тых, как Дмитрий (Туптало) Ростовский⁸¹, Иоанн (Максимович) Тобольский⁸², Иоасаф (Горленко) Белгородский⁸³, таких иерархов, как Самуил Миславский, Сильвестр Кулябка или Хри­стофор Сулима и многих других, а империи она дала таких дея­телей, как Безбородко⁸⁴, Гудович⁸⁵, Завад овский⁸⁶, Кочубей⁸⁷, Паскевич⁸⁸, отличенных княжескими и графскими титулами. До­статочно бегло просмотреть четыре тома неоконченного, к со­жалению, «Малороссийского родословника» В. А. Модзалевского, чтобы убедиться, насколько много выдающихся сил выста­вило на служение русскому государству потомство малороссийс­кой казацкой старшины. Тесно связанное с нею в XVIII веке духовенство тоже не отставало. Явление это совершенно понятно. Высшие сословия бывшего Московского государства пережили Смутное время, но не испробовали иноземного ига. Поэтому на­циональное сознание не было у них достаточно развито. Мало­россия только что освободилась из-под «ига лядского египетско­го», по выражению Самуила Велички69; люди ее понимали цен­ность единоверного национального государства и служили ему с полным усердием. Позднее настроения эти распространились на весь воссоединенный от Польши запад России, пережили эпоху великих реформ императора Александра II, и еще в печальное десятилетие Государственных дум, накануне крушения русского государства, западные части империи с русским населением, но входившие до разделов в состав Польши, высылали депутатов-националистов, тогда как великорусский центр и восток давали октябристов, кадетов и социалистов, которые соединенными усилиями погубили и похоронили русское государство.

М. В. Юзефович и по семейным традициям, и по служебному воспоминанию в духе императора Николая Павловича бережно охранял русское государство от возможных опасностей. В деле Кирилло-Мефодиевского братства он, по преданию, пожертво­вал своими симпатиями к Н. И. Костомарову, чтобы исполнить долг службы. В 1870-х годах, будучи уже в отставке и нося только почетное звание председателя Комиссии по разбору древних ак­тов, М. В. Юзефович пристально следил за общественной жиз­нью Киева и с ужасом замечал то противогосударственное на­правление, которое начало проявлять украинское движение в лице М. П. Драгоманова и его последователей. Пользуясь своими связя­ми в Петербурге, он обратил внимание правительства на опас­ность, но, к сожалению, отставши несколько от жизни, он не разобрался в подробностях, недостаточно углубился в вопрос и толкнул правительство на ложный шаг. Любовь к малорусской старине и народности, литературная обработка малорусского на­речия естественно расширялись по мере того, как вследствие демократических реформ императора Александра II в ряды ин­теллигенции вливались получавшие образование представители мещанства и крестьянства, которые в домашнем быту привыкли пользоваться сельскими малороссийскими говорами. Юго-запад­ный отдел Географического общества, объединивший в себе малорусских националистов, освещал вопросы народного быта, может быть, не совсем правильно с правительственной точки зрения, но все-таки в его работах было много полезного. Вооб­ще, можно сказать, что «украинское» движение, хотя оно было построено на ложных диалектологических и исторических поло­жениях, подсказанных тенденциозными польскими учеными и писателями, не заключало в себе ничего угрожающего государ­ственному порядку, доколе оно не связалось с марксовским со­циализмом. Выше мы говорили, что М. П. Драгоманов, как горя­чий исповедник марксизма, преобразовал «украинское» движе­ние в социалистическое на «украинском» языке. Он рассуждал так: малорусская интеллигенция под влиянием школы, службы и литературы совершенно утратила свой «украинский» облик и сделалась общерусской; малорусский национализм - это нико­му не нужный пережиток старины; «украинским» по языку оста­ется только сельский «пролетариат», то есть крестьянство, для блага которого необходимо осуществление социализма; чтобы ус­пешно проповедовать социалистическое учение в селе, необхо­димо облекать его в формы «украинской» речи. Социализм дол­жен сделаться «украинским». Впоследствии мы увидим, какую гибельную роль сыграл «украинский» социализм в эпоху русской революции 1917 года.

Беспокойство любящего русское государство М. В. Юзефовича по поводу развития в малорусской среде иудейского социализма было прозорливо, понятно и благородно. Как мы убедились из совершившихся на наших глазах фактов, иудейский социализм Лассаля и Маркса в своей самой законченной форме - комму­низма - под руководством современных иудеев - Бронштейна, Апфельбаума, Розенфельда, Бриллианта и сотен им подобных действительно убил русское государство. Значит, опасность гро­зила не фантастическая, не мнимая, а самая настоящая, и слава тому, кто ее предусматривал. Ошибка М. В. Юзефовича заключа­лась в том, что он смешал малорусский национальный патрио­тизм с украинским социализмом, и, вместо того чтобы выяс­нить пред правительством разницу этих двух течений, он их отож­дествил. Развитие малорусского национального патриотизма и ма­лорусского литературного слова правительство могло свободно допустить, предоставив самой жизни решить, нужна ли област­ная малорусская культура при существовании готовой общерус­ской, созданной главным образом трудами старых поколений тех Же малороссиян, или нет. С социализмом как с новым религиоз­ным учением нужно было повести широкую планомерную борь­бу в общегосударственном масштабе. Малорусский патриотизм легко можно было даже ввести в государственное русло и противопоставить иудейскому социализму, как об этом мечтали - к сожалению не в пору, с опозданием на десятки лет, в 1917 и 1918 годы - М. И. Коваленко (убит большевиками в январе 1918 года), П. П. Скоропадский, А. А. Сахно-Устимович, С. О. Григоренко и другие.

Между тем удары петербургского правительства посыпались невпопад. По настоянию М. В. Юзефовича был закрыт объеди­нявший малорусских националистов юго-западный отдел Гео­графического общества, а в 1876 году издан был закон, коим воспрещались как появление в печати каких бы то ни было на­писанных по-малорусски сочинений в виде книг, брошюр или газет, так и постановка малорусских театральных представлений. Таким образом, малорусское печатное слово лишалось права на существование, естественный малорусский патриотизм призна­вался преступным, а между тем М. П. Драгоманов ловко улизнул за границу. В борьбе против социализма петербургское правитель­ство не последовало примеру Бисмарка и не предприняло ника­ких разумных мер в течение тридцати лет, до появления у кор­мила власти П. А. Столыпина, когда начинать борьбу было уже поздно. Закон 1876 года принес огромный вред русской власти, ибо вызвал раздражение в малорусских кружках, не зараженных социализмом, но желавших развивать областную культуру на местном наречии. Это было бы еще не столь важно, ибо кружки эти («громады») были замкнуты и немногочисленны. Гораздо важ­нее другое обстоятельство: запрещение малорусского патриотиз­ма с его «ридною мовою» в России вытолкнуло его за границу, в Галицию, в Вену, в Женеву, где русская власть не имела ни сил, ни способов, чтобы следить за его развитием и попытаться ввес­ти его в государственное русло. С 1876 года как малорусским пат­риотизмом, так и украинским социализмом стали играть враги России: иудеи, масоны, немцы, поляки, папство - в самых раз­нообразных комбинациях.

Закон 1876 года породил множество несообразностей. Приве­дем такой пример. Братья Рудченко, Иван Яковлевич и Афана­сий Яковлевич, гадячане, были образцовыми по исполнитель­ности чиновниками-службистами. Оба брата держались либераль­ных взглядов, но не были заражены социализмом и вполне ло­яльно служили русскому государству. Иван Яковлевич, проходя различные должности, достиг места председателя Варшавской казенной палаты и скончался тайным советником, членом Со­вета министра финансов. Он очень гордился своей служебной деятельностью и в приятельских беседах был истинным поэтом службы. Афанасий Яковлевич довольствовался местом начальни­ка отделения Полтавской казенной палаты и отклонял всякие повышения, чтобы только не расставаться с любимой Полтавой. Оба Рудченко были талантливыми малорусскими писателями. Иван Яковлевич, поглощенный сложной службой, постепенно забро­сил литературу, а Афанасий Яковлевич, имея больше досуга, был плодовит и написал под псевдонимом Панас Мирный це­лый ряд рассказов и драм, из которых иные (например, «Бондаривна») очень сценичны и перед войной не сходили с реперту­ара малорусских театров. Как-то в молодости общими силами бра­тья Рудченко (Иван Билык и Панас Мирный) написали чрезвычайно интересный роман «Хиба тоди волы ревут, як ясла повни?». Канвой послужила семейная хроника гадяцких помещиков Войн, а героем являлся сельский парень, искатель правды, который не мог примириться с окружающими условиями жизни и сделался поджигателем («палием»). Это яркий прообраз будущего большевика. Братья Рудченко как бы предчувствовали, что их родной Гадяч сделается сценой дикого народного зверства. Лютой смертью погибли там во дни революции местный предво­дитель дворянства граф Сергей Михайлович Капнист и предсе­датель Гадяцкой земской управы Филипп Иванович Мельников. Последний сначала был оскальпирован обезумевшей от крови толпой, а потом схвачен за ноги и разорван пополам. Несмотря на полную лояльность братьев Рудченко и на художественную ценность их романа, он по закону 1876 года не мог быть напеча­тан в России и появился в свет в Женеве, в типографии драгомановской «Громады». Запрещение малорусского издательства по­степенно привело к тому, что не только такие «украинские» зуб­ры, как Михаил Петрович Старицкий или Александр Яковлевич Кониский (Переходовец)⁹⁰, стали печатать свои бездарные про­изведения в Галиции, но и самые безобидные «Тарасики» из пол­тавских или черниговских трущоб посылали стишки о лаевой (сальной) свечке (Самойленко) или о криничке (Гр. Ковален­ко⁹¹) в галицкие журнальчики, существовавшие на средства из России. Львовская «Зоря» наполнялась материалом почти исклю­чительно из-за кордона.

Вторая половина 1870-х годов в Киеве была временем затишья в украинском движении. М. П. Драгоманов пребывал за гра­ней и занимался пропагандой «украинского» социализма в Галиции. В. В. Антонович усиленно работал в области доисторической археологии и писал докторскую диссертацию о первоначалъной истории Великого княжества Литовского. А. Ф. Кистяковский Іят был изданием важного сборника законов XVIII века, оза-Івленного «Права, по которым судится малороссийский народ». К. П. Михальчук служил на пивоваренном заводе Киевского товарищества и мало имел досуга для тенденциозных филологических занятий «украинским» языком, к которым питал особен­ную склонность. П. И. Житецкий писал свою превосходную маги­стерскую диссертацию «Звуковая история малорусского наречия». M. M. Левченко более думал о настойках и наливках, чем об усо­вершенствовании своего русско-украинского словаря, второе издание которого так и не состоялось. П. П. Чубинский начинал уже впадать в ту хроническую болезнь, которая и свела его в могилу.

Новую струю в умственную жизнь Киевского университета влил профессор Александр Александрович Котляревский, кото­рый в январе 1876 года начал в университете преподавание сла­вянской филологии. Настоящий малороссиянин и по смуглости лица, и по тонкому юмору, родом из Кременчуга, воспитанник полтавской гимназии, А. А. Котляревский⁹² по талантливости своей натуры не мог сочувствовать пребыванию в удушливой атмосфе­ре «украинского» подполья, да еще отравленной социалистичес­кими испарениями, и смотрел на славянский мир глазами евро­пейски просвещенного ума, пред которыми жители всех этих Русей - Малой, Белой, Черной и Червонной - являются лишь ветвями единого русского народа. В своих замечательных лекциях по истории славянской филологии профессор А. А. Котляревский подробно разбирал сочинения графа Яна Потоцкого и выяснил его ложный взгляд на обособленность «украинского» народа, который с польской точки зрения действительно жил на «украине», то есть на краю польского государства, но по существу был русским. К сожалению, деятельность профессора А. А. Котяревского в 1881 году была прервана его преждевременной смер­тью в городе Пиза, в Италии, от грудной болезни.

В 1880 году поселился в Киеве историк Малороссии Александр Матвеевич Лазаревский⁹³, приобретший уже известность замеча­тельным трудом «Посполитые крестьяне в Малороссии», напе­чатанным в «Записках» Черниговского статистического комите­та, и целым рядом статей о людях старой Малороссии, появив­шихся как в упомянутых «Записках», так и в «Русском архиве» П. И. Бартенева. В молодости, будучи студентом Петербургского университета, он принадлежал к петербургской «громаде» и вес­ной 1861 года вместе с художником Честаховским сопровождал тело Тараса Шевченко, перевозимое из Петербурга через Киев в Канев для погребения, согласно «Заповиту», на берегу Днепра. В 1881 году выслужил пенсию на должности начальника од­ной из учебных дирекций в Царстве Польском и перебрался на жительство в Киев Феофан Гаврилович Лебединцев, брат кото­рого, о. Петр Гаврилович, был в то время в Киеве кафедральным протоиереем. Лебединцевы происходили из Звенигородского уезда Киевской губернии и были горячими малороссийскими патрио­тами. Феофан Гаврилович в молодости написал дельное историческое исследование об архимандрите Мельхиседеке Значко-Яворском, изданное в серии томов «Архива Юго-Западной Рос­сии», а о. Петр Гаврилович был глубоким знатоком киевской церковной старины и издал целый ряд брошюр о киевских цер­ковных памятниках.

Однажды сошлись на беседу А. М. Лазаревский и В. В. Антоно­вич и обсуждали вопрос о том, что настало время основать в Киеве, по завету М. А. Максимовича, исторический журнал на русском языке для разработки и всестороннего освещения пред­метов малороссийской старины и народности. Редакция этого журнала могла бы объединять ученые и литературные силы Ма­лороссии, которые после закрытия юго-западного отдела Гео­графического общества и прекращения его «Записок» лишены были и своего центра, и своего печатного органа. Редактором-издателем намечен был Феофан Гаврилович Лебединцев - во-первых, как человек, не могший внушить правительству ника­ких подозрений относительно своей лояльности, и во-вторых, как брат кафедрального протоиерея, который своим влиянием мог подвинуть духовенство Киевской епархии и к сотрудниче­ству в журнале, и к подписке на него. А. М. Лазаревский и В. В. Анто­нович вместе поехали к Ф. Г. Лебединцеву, и Александр Матвее­вич со свойственной ему прерывистой стремительностью в речи обратился к Феофану Гавриловичу: «Вот-с, Феофан Гаврило­вич, вы-с теперь совершенно свободны. Что вы предпочитаете делать-с: строить дома или издавать исторический журнал?» После некоторых размышлений и колебаний Феофан Гаврило­вич решил издавать исторический журнал, который получил название «Киевская старина» и начал выходить в свет с 1 янва­ря 1882 года.

Феофан Гаврилович вложил в издание «Киевской старины» все свои способности и всю жизненную энергию, какая была ему присуща. С первого же года издания обнаружилось, что крут лиц с сознательным малорусским патриотизмом крайне ограни­чен и что на широкую подписку рассчитывать нельзя. Постоянно стесненный в денежных средствах на издание, Феофан Гаврило­вич для сокращения расходов был и редактором, и корректо­ром, и экспедитором журнала. Сверх того, находя, что, кроме крупных статей, необходимо для оживления журнала помещать в нем мелкие заметки более или менее забавного содержания, он сочинял их сам под всевозможными псевдонимами. Вся эта работа была крайне обременительна, и через шесть лет Феофан Гаврилович преждевременно сошел в могилу, главным образом от переутомления. Журналу грозила ликвидация, но его выручил Александр Степанович Лашкевич, землевладелец села Брахлово Новозыбковского уезда Черниговской губернии, воспитанник Киевского университета и собиратель замечательной библиотеки книг, до Малороссии относящихся. Он взял на себя издательство и редакторство и поддержал «Киевскую старину» своими сред­ствами. К сожалению, через два с небольшим года его неожи­данно похитила смерть.

Однако «Киевской старине» не суждено было погибнуть. Тес­ный кружок лиц, сотрудничавших в журнале с самого его осно­вания, решил продолжать дело его издания, несмотря на все материальные затруднения, связанные со слабой подпиской, при­чем и издательство, и редакторство сделались коллективными. Главой и вдохновителем журнала выступил А. М. Лазаревский и оставался им до самой своей смерти в апреле 1902 года. Редакци­онные собрания для выработки содержания каждой следующей книжки назначались попеременно у А, М. Лазаревского, у В. П. На-уменко⁹⁴, у Н. В. Молчановского⁹⁵, у К. М. Гамалея. Когда в Киев переселился В. В. Тарновский⁹⁶ и перевез сюда из села Качановки свой замечательный музей малороссийских древностей, редак­ционные собрания неизменно происходили у него, под веянием духа накопленных в музее памятников малороссийской старины и народности.

За двадцать лет существования «Киевской старины» под руко­водством Ф. Г. Лебединцева, А. С. Лашкевича и А М. Лазаревского в двухстах сорока книжках ее (1882-1901 годы) появилось мно­жество мемуаров, исследований и заметок, освещающих различ­ные моменты в истории Малороссии, и в частности Киева. Из мемуаров особенно запечатлелись в памяти единственные в сво­ем роде автобиографические записки священника о. Ильи Турчиновского, рисующие быт сельского духовенства в гетманщине XVIII века, воспоминания священника о. Феодора Кистяковского, родителя профессора А. Ф. Кистяковского, и воспоминания П. Д. Селецкого; из ученых исследований - «Киев с XIV по XVI век» и «Паны Ходьки», «Уманский сотник Иван Гонта» В. В. Ан­тоновича, «Лубенщина и князья Вишневецкие» и «Заметки о Мазепе по поводу книги Ф. М. Уманца» А. М. Лазаревского, «Социнионство в Юго-Западной Руси» О. И. Левицкого, «Мысли о народных малорусских думах» П. И. Житецкого. Мятежный М. П. Дра­гоманов присылал в «Киевскую старину» интересные статьи по фольклору под псевдонимом Кузмичевский.

После смерти А М. Лазаревского «Киевская старина» перешла в ведение В. П. Науменко или, вернее сказать, двух его прияте­лей, стоящих за его спиной: Е. К. Трегубова и В. Л. Беренштама. Последние годы существования журнала были временем его хи-рения, окончившегося прекращением издания, кажется, в 1906 году. Названные лица не имели ни подготовки, ни темперамен­та, нужных для ведения серьезного, беспристрастного истори­ческого журнала. Думая оживить подписку, они начали повора­чивать с малороссийского направления на украинское, ввели много бездарной беллетристики, как-то быстро опошлили жур­нал, однако подписки не расширили. Да и времена наступали уже неблагоприятные для спокойной работы в исторической об­ласти. Весной 1902 года обнаружились первые признаки подполь­ной агитации украинских социалистов: прокатилась волна раз­громов владельческих экономии селянами в восточных уездах Полтавской губернии - Константиноградском, Кобелякском и Полтавском - и в смежных местностях Харьковской губернии. В 1905 году разразилась первая российская революция.

Как бы то ни было, ряд томов «Киевской старины» является величественным памятником горячей любви к родине малень­кой группы малорусских патриотов, выполнивших бескорыстно громадную работу по выяснению в подробностях прошлых судеб родной земли, которые освободили ее от «папского», «лядского» ига и привели к единству с православным русским миром. Кто в будущем возымеет намерение приступить к изучению истории Малороссии, прежде всего обязан будет перечитать семьдесят с лишком томов «Киевской старины», потому что только в них он найдет точки отправления для дальнейших изысканий.

XI

Обратимся теперь к Галиции. Выше мы говорили, что закон 1876 года вытолкнул за границу, в частности в Галицию, все малорусское издательство. Чтобы развернуть свою деятельность, заинтересованные в этом деле лица должны были заручиться бла­госклонным отношением со стороны местных властей. Как извест­но, правительственная власть в Галиции, по доверию из Вены, была передана в руки поляков. Следовательно, украинским «діячам» надлежало установить добрые отношения с поляками. Для этого прежде всего украинцам нужно было отречься от сво­его русизма, признать себя не русскими, а украинцами, как бы пограничной частью польского народа. На это они с удоволь­ствием пошли, ибо вся украинская идеология вытекала из польских источников и опиралась именно на отрицание «русскости» западнорусского населения. С другой стороны, закон 1876 года был для поляков хорошим козырем в игре против России и ненавистного «царата». Можно было прижать к груди украинцев и совместно оплакивать судьбу неньки-Украины, стонущей под пятой москаля с его традиционными «кнутом» и «нагайкой», потихоньку в душе посмеиваясь над простотой «русина», веря­щего в польскую дружбу. Однако поляки сильно побаивались при­сущего украинцам гайдамацкого духа или гнездящейся в них гай­дамацкой «идеи». «Идея» эта заключалась в склонности украин­цев истреблять панов (помещиков) и жидов и грабить принадлежащее им имущество. Напрасно польские историки называют «идеей» то душевное состояние черни, когда она, потеряв страх перед правительственной властью, отдается своим диким, кро­вожадным и корыстным инстинктам. Вместо того чтобы признать, что польское правительство никогда не удосужилось завести в принадлежавших Польше русских областях хорошее админист­ративное, податное и судебное устройство и что в этом отсут­ствии стройного государственного порядка корень всех казацких и гайдамацких движений, польские историки любят отделывать­ся общими бессодержательными фразами вроде следующей: «Idea hajdamacka byla wykwitem tatarskiego i tureckiego wogole turanskiego wychowania historycznego ludnosci ruskiej» («Гайдамацкая идея была цветком исторического воспитания русского народа в духе та­тарском, турецком и вообще туранском»). Что хотел сказать Фр. Равита-Гавронский⁹⁷ этой туманной фразой? Что русский на­род жил по соседству с татарами и турками, что он постоянно с ними воевал и что эта длящаяся веками война огрубила и ожес­точила его характер? Совершенно верно, нравы степной рус­ской рати, днепровских казаков и их преемников гайдамаков были грубые, дикие, зверские. Но разве когда-либо и где-либо разнуз­данная чернь проявляла мягкость, вежливость и добродушие, будь то в Германии в эпоху крестьянских войн или во Франции во время революции? Опыт русской революции также подтвердил, что нет той жестокости, до какой не дошла бы толпа, если она предоставлена самой себе и никого не боится.

Но мы уклоняемся в сторону. Дело было в том, что украинцы в Галиции заигрывали с поляками и льстили им, а поляки поба­ивались украинских гайдамацких замашек. Много было толков и разговоров, но до «згоды», до примирения, до установления оп­ределенных отношений дойти обе стороны никак не могли. Сам «горячий» Кулиш, над которым Д. Л. Мордовцев⁹⁸ посмеивался (как Людовик XIV говаривал: «Государство - это я», так П. А. Ку­лиш отождествляет с собою всю «Украину»: «Украина - это я, Кулиш»), сам, повторяем, Кулиш, кажется, в 1882 году ездил во Львов и похристосовался с поляками печатной «Крашанкой», но все-таки конкретной «згоды» не получилось.

Так прошло лет десять.

И вот около 1890 года выступил на сцену «загадочный» чело­век, побывал во Львове и достиг «згоды» с графом Бадени, тогдашним наместником Галиции. Она заключалась в том, что польская власть, помимо устранения всяких препятствий к ук­раинскому издательству, согласилась открыть в Галиции несколько гимназий и кафедру истории Восточной Европы во Львовском университете с правом преподавания на украинской мове. Ве­роятно, существуют печатные материалы, выясняющие под­робности этого соглашения, но мы, живя вдали от библиотек, ими не располагаем, а передаем событие так, как о нем рассказывали устно в заинтересованных кружках Киева в на­чале 1890-х годов. «Загадочным» человеком мы называем про­фессора русской истории в Киевском университете В. В. Ан­тоновича, имя которого неоднократно упоминалось в нашем изложении.

Владимир Бонифатьевич в самом деле был загадочным чело-веком. О нем всегда говорили как о прирожденном заговорщике, как об искусном политическом агитаторе, как о важнейшем пред­ставителе украинского движения, как об опаснейшем враге рус­ской государственности, а между тем можно было проводить с ним недели на раскопках языческих могильников, можно было часами беседовать с ним в его кабинете, украшенном портретом Гонты¹⁰⁰, услышать множество интереснейших указаний и сооб­ражений по археологическим и историческим вопросам в преде­лах беспристрастной науки - и, однако, перед собеседником тайна его души не открывалась. Он оставался увлекательным про­фессором - и только. Был он христианином или социалистом, чувствовал себя поляком или русским? О каком будущем мечтал он для своей ближайшей родины Малороссии? Действительно ли он верил в отдельность и обособленность «украинского» на­рода? Все эти вопросы оставались без ответа даже при отноше­ниях близкого знакомства. Очевидно, душа Владимира Вонифатьевича была многогранная и разным людям представлялась не с одинаковых сторон. Кажется, ей органически не свойственна была искренность.

Университетские чтения Владимира Бонифатьевича отлича­лись полной лояльностью по отношению к русскому правитель­ству и соединяли в себе глубину беспристрастного научного ис­следования вопросов с простотой и убедительностью их изложе­ния. Исторические процессы, о которых шла речь, представля­лись происходящими в среде русского народа, «украинский» на­род никогда не упоминался. Обыкновенно чтения эти состояли из четырех последовательных курсов: история Древней Руси, ис­тория Галицкой Руси, история Великого княжества Литовского и история малорусского казачества. Упомянутые курсы, будучи отлитографированы, служили превосходными учебниками для це­лого ряда университетских поколений.

Кроме явного преподавания в университете, В. В. Антонович, по слухам, для некоторых посвященных лиц читал на дому или у знакомых тайные лекции на украинской мове то по истории Ирландии как страны, живущей якобы в аналогичных с Украи­ной условиях и могущей подать ей пример борьбы за политичес­кую самостоятельность, то по истории малорусского (днепров­ского) казачества. Такой тайный курс последней истории издан был в Черновцах (в Буковине) в виде анонимной книжки под заглавием «Бесиды про козацьки часы на Вкраини». Если мы срав­ним литографированный университетский курс с книжкой, то, помимо перемены языка, увидим еще громадную между ними разницу. Во-первых, в книжку введено понятие об украинском народе как о самостоятельной этнографической единице; во-вто­рых, любопытно, что чуть ли не главным признаком отдельнос­ти и обособленности украинского народа, более важным, чем физические расовые отличия или язык, признается отношение его к форме государственного строя. Великорусский народ, рас­суждает автор, не хотел принимать участия в политической жиз­ни своей страны и всю полноту власти над собою предоставил царю-самодержцу. Польский народ излюбил олигархическую фор­му правления, при которой власть сосредоточивается в руках не­многих избранных лиц, принадлежащих к зна