Период XVIII - начала XIX веков в развитии русского образованного языка ознаменовался прежде всего слиянием западнорусского и восточнорусского книжных языков в единый общерусский литературный язык. Этот период в истории русского языка и литературы, связанный с именами Прокоповича и Кантемира, Ломоносова и Сумарокова, Державина и Фонвизина, Карамзина и Крылова, Жуковского и Пушкина был отмечен также развитием народности в книжном, литературном языке.

Поскольку в реальной жизни существовали не собирательные языковые величины, а конкретные говоры, то и общерусский литературный язык неизбежно должен был иметь произношение, свойственное какому-то определенному говору, что в свою очередь делало этот говор образцовым, нормативным для языка всех образованных людей.

Возвышение Москвы как политического центра Русского государства стало причиной того, что именно московский говор южно-великорусского наречия стал образцовым для русского литературного языка.

“Южно-великорусское наречие, которым говорили жители сравнительно небольшой области между верховьями Волги, Дона, Донца, Днепром и Окою, - писал А.И.Соболевский, - с XVI в. начало медленно подвигаться с одной стороны на восток - к Волге, с другой на юг и мало-по-малу приблизилось к Азовскому и Каспийскому морям. Сверх того, сделавшись, в лице одного из своих говоров - московского, языком правительства, литературы и науки, оно нашло себе представителей во всех концах русских владений.”

Профессор Т.Д.Флоринский отмечал в конце XIX века:

“...Дальнейший процесс развития русского образованного языка, завершившийся выработкой того типа его, какой наблюдается в настоящее время, состоял в том, что благодаря замечательной литературной деятельности Ломоносова, Карамзина, Крылова, Пушкина и многочисленных их последователей, церковно-славянские элементы отошли на задний план, уступив свое место стихиям живой народной речи. Совершенно естественно, что в силу исторических и политических условий великорусское наречие (преимущественно московский его говор) заняло первенствующее положение в новорусском образованном языке, определив его тип главнейше в звуковом отношении.”

Московский говор возобладал в общерусском литературном языке не по причинам каких-либо своих особых достоинств в сравнении с другими русскими говорами, а в силу того обстоятельства, что именно Москва на протяжении столетий была центром Русского государства. В.И.Даль отмечал:

“...Спорить против общего закона господства просвещения нельзя; но господство того либо другого наречия над прочими - дело случайное, и все они равно искажены и равно правильны. Возьми у нас в былое время Новгород, Псков или Суздаль перевес над Москвою, и нынешний московский язык слыл бы местным наречием. Поэтому не было бы повода почитать московское наречие более чистым и правильным, чем мало- или белорусское, если бы это наречие не обратилось в язык правительства, письменности и просвещения.”

Несмотря на то, что литературный язык принял произношение, свойственное одному из великорусских говоров - московскому говору, происхождение и вся история развития общерусского литературного языка свидетельствует, что он является достоянием всего русского народа. Академик А.А.Шахматов писал в начале ХХ века:

“...В настоящее время это литературное наречие стало в тесную, нераздельную связь с культурным языком великорусского центра, с языком города Москвы, но в нем можно проследить судьбы не только великорусской народности, в среде которой он получил рост и развитие, но и предшествующие судьбы русского народа, его первые стремления к государственному единству и духовному просвещению. Прямой потомок древнейшего литературного наречия славянских племен, перенесенного в Киев и здесь успевшего приблизиться к культурному языку южно-русского центра, наш письменный язык связан с историей не только великоруссов, но и всего русского народа вообще.”

“Перед нами тот говор, который употребляем мы сами, который слышится у всех сколько-нибудь образованных людей во всей России, и который может быть назван литературным или общерусским языком”, - указывал А.И.Соболевский.

Поскольку общепринятые для каждого периода трактовки тех или иных понятий обычно находят отражение в энциклопедиях, приведем также сведения о русском языке, которые содержатся в Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона, изданном в конце XIX века:

“...1) Русский язык делится на три главных наречия: а) великорусское, б) малорусское и в) белорусское. На первом говорят по меньшей мере 2/3 русского населения [...]; одно из его поднаречий есть язык образованного класса и литературы. Главных поднаречий в нем два, северное и южное;..” Затем говорится о дальнейшем подразделении этих двух великорусских поднаречий. “...К западному южно-великорусскому поднаречию относится и московский говор, в котором некоторые видят особое поднаречие, образовавшееся из соединения северного с южным, и на котором народ говорит только в Москве и ее окрестностях, хотя оно сделалось теперь языком всего образованного класса.”

Далее сказано о малорусском наречии:

“...б) Малорусское наречие некоторыми считается самостоятельным славянском языком [...] Разделяется оно также на ряд поднаречий (украинское, полешское и русинское или подольско-галицкое), которым соответствуют три типа населения: украинцы, полещуки и русины или галичане, различающиеся костюмом, особенностями быта, народной поэзии и т.д. Поднаречия могут быть еще разделены на говоры.”

Как видим, в то время не все соглашались с мнением о единстве русского языка. Упомянутые выше “некоторые”, считавшие малорусское наречие самостоятельным славянским языком, это прежде всего сторонники политического украинофильства, которые отвергали русскую национальную идею, заявляя, что малороссы представляют собой совершенно отдельный народ, не имеющий ничего общего с великороссами. А у отдельного народа должен быть, соответственно, и совершенно отдельный язык.

Так языковой вопрос приобретал политический характер. По поводу споров о том, являются малорусское и великорусское наречия разными языками или только наречиями русского языка, А.И.Соболевский писал, что “здесь огромное значение имеют политические убеждения говорящих.”

На то, что эти споры имеют политическую подоплеку, обращал внимание и академик Ф.Е.Корш:

“Что из себя представляет малоруская речь: язык или наречие? На это отвечают различно даже сами малорусские ученые-языковеды. Так, Пав.Игн.Житецкий в заглавии своих книг называет речь малороссов наречием, другие, наоборот, языком. Галицкий украинофил Огоновский употребляет выражение “ruthenische Sprache“ [“рутенский язык”, - Л.С.] и тем стремится подчеркнуть, что малорусская речь есть отдельный язык. Тут сказалась польская и немецкая политика, так как немцам и полякам выгодно было внушать малороссам мысль, что последние будто бы не являются русскими. Известна теория Духинского о не славянском (а урало-алтайском) происхождении русских.”

Что касается простонародных наречий и говоров, то здесь вопрос о том, представляет ли совокупность малорусских говоров наречие русского языка или самостоятельный язык, сводился главным образом к выяснению времени появления фонетических особенностей малорусского наречия и к оценке того, насколько возможно взаимное понимание между людьми, говорящими на малорусском и других русских наречиях.

Украинофилы старались отнести время появления указанных отличий как можно дальше и всячески подчеркивали несходство малорусских и великорусских говоров.

С другой стороны, к примеру, профессор С.Булич в конце XIX в. писал: “Все фонетические особенности, отличающие в настоящее время малорусское наречие от прочих русских наречий, возникли уже после отделения общерусского языка от праславянского, стало быть являются признаками языковой разновидности более нового происхождения, называемой обыкновенно наречием.” Он также указывал: “...различия между прочими русскими наречиями и малорусским не настолько еще велики и многочисленны (довольно многие из них свойственны и великорусским говорам), чтобы сильно затруднять взаимное понимание их представителей.”

Конечно, если сравнивать между собой более близкие малорусские и великорусские говоры, можно было получить один результат, если же брать наиболее удаленные из них, то другой. Однако, по словам А.И.Соболевского:

“История русского языка, отличающегося вообще значительным консерватизмом (сравните историю языков чешского и болгарского), за много веков не дала ничего такого, что разрушило бы единство русского языка. Он делился на говоры издавна, с тех времен, когда у нас еще не существовало никакой письменности; он делится на наречия и говоры теперь, подобно тому как делится на них всякий язык, имеющий сколько-нибудь значительную территорию; но эти наречия и говоры, имея друг от друга отличия в фонетике, морфологии и лексике, вместе с тем имеют такое множество общих черт, что русский тип языка вполне сохраняется в каждом из них; он выступает в них настолько ясно, что не может быть вопроса относительно ни одного из них, не следует ли его считать говором не русским, а например, польским или словацким.”

Учитывая известную условность таких терминов как “язык” и “наречие”, констатируем, что вопрос о том, являлась ли малорусская речь наречием или языком, был в конце XIX - начале ХХ века вопросом дискуссионным.

Но даже если встать на позицию украинофилов и согласиться с тем, что малорусское, а следовательно, в равной мере и великорусское простонародные наречия являются языками, это означало только переименование этих языковых величин, но ничего не меняло по существу, ибо они оставались тем, чем и были - совокупностью местных говоров.

Политическая же задача заключалась в том, чтобы противопоставить общерусскому литературному языку другой - малорусский или украинский литературный язык. Но такого языка к моменту появления в середине XIX в. политического украинофильства еще не было, а значит его требовалось создать, причем в максимально короткие сроки.

Такая задача являлась особенно настоятельной для австрийской Галиции, где власти не признавали национального единства галицких русинов с русскими в России и не желали допустить использования в Галицкой Руси общерусского литературного языка. (Тема русского языка в австрийской Галиции заслуживает особого рассмотрения и здесь затрагивается только косвенно.)

Галицко-русский литератор О.А.Мончаловский писал в 1898 г.:

“Трудно допустить, чтобы люди, имеющие притязание считаться образованными, не знали и не видели органических связей, соединяющих разные наречия русского языка в одно целое, неделимое. Но тут выше всяких языкословных очевидностей и выше действительной жизни стоит политика, которой подчиняются даже филологические и этнографические познания. Ради этой политики украинофилы и пытаются создать из малорусского наречия особый язык. Раз поставлена теория об отдельности малорусского народа, ее необходимо обосновать и доказать.”

Этот новый особый язык украинофилы решили создавать не на базе западнорусского актового языка, а на основе живых народных говоров. Поэтому родоначальником украинской литературы ими был назван И.П.Котляревский, опубликовавший в 1798 г. свою поэму “Энеида”. Но ни у Котляревского, ни у его последователей, в том числе и у Т.Г.Шевченко, в произведениях которого малорусский народный язык получил прекрасную обработку, не было мысли создавать совершенно самостоятельную украинскую литературу, о чем писал, в частности, украинофил М.П.Драгоманов, отмечая, что такая мысль к 90-м годам XIX в. еще не овладела всеми украинофилами в России.

В большинстве своем образованные малороссы, не исключая и украинофилов, а также многие галичане считали русскую литературу и русский язык своими, тем более, что этот язык и эта литература были созданы на протяжении столетий не только великороссами, но и представителями южной Руси. О.А.Мончаловский писал в 1894 г.:

“С 60-х годов начавши, у нас постоянно повторяется, а в настоящее время даже возводится в правило мнение, будто общерусская литература нам малороссам, или лучше сказать, южнороссам чужда и что поэтому мы должны от нее открещиваться и создавать на лоб, на шею какую-то особую малорусскую или украинско-русскую литературу. Между тем непреложные свидетельства истории образованности на Руси и развития русской словесности неопровержимо доказывают, что над созданием нынешней мировой общерусской литературы трудились наравне с великороссами и малороссы, наши родичи, что и вся русская литература, все литературные памятники древности и новейшие произведения русского гения составляют в равной мере достояние велико- и малороссов, - мало того, малороссы более чем великороссы трудились над основанием и развитием нынешней общерусской литературы.”

Тот факт, что произведения общерусской литературы, в том числе созданные поэтами и писателями великороссами, были близкими и понятными для образованных украинцев, в том же 1894 году отмечал М.П.Драгоманов:

“...Шевченко не может заставить образованных украинцев, даже украинофилов, не признавать Пушкина и Лермонтова за родных им поэтов. Пойдите в семьи украинские и посмотрите, могут ли там родители, даже украинофилы, дать своим детям литературное образование на самом Шевченко без Пушкина и Лермонтова? И не судите строго тех родителей, потому что на свете есть интересы и кроме этнографического патриотизма!”

“Возьмем, например, Тургенева. Он не потому должен считаться в России “общерусским” беллетристом, родным и украинцам, - что будто бы в сравнении с его языком украинский язык есть диалектом или жаргоном. Наоборот, я готов сам язык Тургенева признать жаргоном определенного класса людей в России. Только ведь теперь этот жаргон родной и большей части образованных украинцев, а главное, в героях Тургенева мы, украинцы университетского воспитания, познаем самих себя: там наши чувства, наши мысли, наша психика! Я должен сказать, что слышал даже от некоторых галичан, непредвзятых народовцев, которые познакомились с Тургеневым или в оригинале, или в переводах, в том числе и галицких, и которые говорили, что “еще не читали ничего им так родного, как произведения Тургенева.”

А я еще не видел человека, который бы признал себя самого в придурковатом Радьке (“Чорні хмари” Нечуя), или в куклах с темным языком, которых Нечуй водит “Над Черным морем”.

По мнению Драгоманова, для выработки самостоятельной украинской литературы “надо много еще талантливого и грамотного труда украинских беллетристов. Возможно этот труд и доведет до конца,.. а возможно и нет, - возможно украинцы останутся на века с двумя литературами, а не с одной.”

Но политика диктовала свои условия, и с перспективой совместного существования двух литератур - общерусской и украинской, сторонники политического украинофильства никак не могли согласиться. Поэтому, не дожидаясь пока на украинской литературной ниве взойдут новые таланты, они решили брать если не качеством, то количеством. Галицко-русский общественный деятель Ю.Яворский писал в 1894 г.:

“Приглянувшись, мы увидим, что все эти Школиченки, Подоленки, Торбенки и другие “-енки” - не писатели, не поэты, даже не литературные люди, а просто политические солдаты, которые получили приказание: сочинять литературу, писать вирши, на заказ, на срок, на фунты. Вот и сыплются, как из рога изобилия безграмотные литературные “произведения”, а в каждом из них “ненька Украина” и “клятый Москаль” водятся за чубы. Ни малейшего следа таланта или вдохновения, ни смутного понятия о литературной форме и эстетике не проявляют эти “малые Тарасики”, (как остроумно назвал их г.Драгоманов), но этого всего от них и не требуется, лишь бы они заполняли столбцы “Зори” и “Правды”, лишь бы можно было статистически доказать миру, что, дескать, как же мы не самостоятельный народ, а литература наша не самостоятельная, не особая от “московской”, если у нас имеется целых 11 драматургов, 22 беллетриста и 33 и 1/2 поэта, которые свои фамилии оканчивают на “-енко”?”

Но перед создателями нового украинского литературного языка стояла не только проблема количества произведений. Простонародный язык, который был положен в основу нового литературного языка, не имел сложившихся норм, а состоял из говоров, имевших в различных местностях свои особенности. Также народный язык не располагал словами для обозначения отвлеченных понятий и научной терминологией. Конечно, такие слова можно было без труда взять из общерусского языка, но это противоречило поставленной политической задаче - как можно дальше отмежевать создаваемый украинский язык от общерусского литературного языка.

Поэтому недостающие слова украинофилы заимствовали из других языков, преимущественно из польского, или искажали до неузнаваемости общерусские слова, или просто сочиняли совершенно новые слова и выражения. Как отмечал Т.Д.Флоринский:

“...В частностях применение всех этих приемов выработки литературного языка представляет широкий произвол у отдельных писателей. К этому присоединяются и различия в языке разных авторов, обусловливаемые особенностями то галицких, то украинских говоров в зависимости от происхождения каждого писателя и степени знакомства его с народной речью. Поэтому вполне справедливо замечание одного из галицких писателей, что современная художественная литература малоруссов не представляет единого выработанного языка, а множество отдельных языков, как-то: языки Старицкого, Франка, Чайченка, Ол.Пчилки и т.д.”

В 1900 г. во Львове без указания имени автора вышла брошюра М.Михновского “Самостійна Украіна”, о которой О.А.Мончаловский высказался так: “Брошюрка “Самостійна Украіна” состоит из двух глав, но она представляет тройной интерес: для филолога, для политика и для психиатра.” Остановимся на том, что касается филологии:

“Согласно евангельскому изречению: “Язык твой яве тя творит”, можно сказать со всею положительностью, что брошюрка написана не галицким, только российским украинофилом. Язык галицкого украинофила резко отличается от языка российского украинофила. Оба они стараются писать, дабы придать своему языку “самостоятельность”, елико возможно не по-русски; в то время, однако, когда галицкий украинофил все общерусские выражения заступает польскими и его слог переполнен польскими и немецкими периодами, российский украинофил, обыкновенно не знающий польского и немецкого языков, заступает общерусские выражения - непатентованными произведениями собственной филологической кузницы, нередко до того чудовищными, что даже галицкие украинофилы лезут из кожи вон, чтобы их понять; кроме того слог российского украинофила, может быть даже против его желания, в общем русский, Не говоря уже о том, что между галицко-русским и украинско-русским народными говорами существует заметное различие и что многие местные украинские слова и выражения непонятны для галичан, галицкие же непонятны для украинцев.”

Далее следует перечень таких, не употреблявшихся и отчасти не знакомых в Галичине слов. Затем говорится:

“...Автор брошюры изощрил, однако, всю свою изобретательность на ковку новых слов и в сем отношении показал себя незаурядным мастером. Вместо “иностранный” он выдумал “надвірный”, вместо “вооруженный” - “уоружный”, вместо “прекратить” - “перекоротити”, вместо “отсутствие” - “відсутність”, вместо “разновидность” - “ріжноманітність”, вместо “противоположный” - “супротилежный” и т.д. Кроме того автор брошюрки в значительной степени пользовался и польским языком для выражения своих мыслей на “русько-украиньском” языке, о чем свидетельствуют такие слова, как: “умова” вместо “условие”, “истнованне” вместо “существование”, “незалежність” вместо “независимость”, “обуренне” вместо “возмущение”, “відраза” вместо “отвращение”, “підстава” вместо “основание”, “засада” вместо “начало, принцип”, “згідно” вместо “согласно”, “спадкоемець” вместо “наследник, преемник”, “ганебный” вместо “позорный”, “осьвічена” вместо “просвещенная”, “протяг” вместо “продолжение, течение”, “рух” вместо “движение” и т.д. Для того, чтобы разобраться в этом “русько-украиньско-польском” салате с примесью вполне “самостийных”, ибо автором, должно быть, в “родильных болях” произведенных слов, нужно порядочный запас терпения.”

В другой своей работе О.А.Мончаловский указывал, что “русько-украиньским” писателям кажется, что чем более они отдалятся от русского литературного языка и даже от галицко-русского наречия, тем более их язык будет “самостийным” и “украинским”. “И справедливо, ибо результатом этих стараний является язык до того “самостоятельный”, что на нем никто не говорит и его никто не понимает. Когда читаю какое-либо “руско-украиньске” произведение, - писал О.А.Мончаловский, - невольно вспоминаю следующий случай, рассказанный мне одной русской женщиной, уроженкой тульской губернии: У ее брата, офицера, служил денщиком солдатик, малоросс из черниговской губернии. Это был добрый, смышленный малый, и потому офицер, желая сделать ему приятность, выписал для него из Киева несколько малорусских брошюр. Каково же было удивление офицера, когда денщик заявил, что не понимает языка брошюр. “Ты малоросс? - спросил офицер. - “Точно так, ваше благородие!” - отвечал солдатик, вытянувшись в струнку. - “Как же ты не понимаешь этой книжки? Ведь она написана по-малорусски, на твоем родном языке!” - Не той губернии, ваше благородие!” - Она в Киеве напечатана!” - “Точно так, ваше благородие, но я из Черниговской губернии”, - был окончательный ответ солдатика.”

О.А.Мончаловский заключал, что читая произведения “украинских” авторов, (“это относится почти ко всем “украинским” писателям по сию и ту сторону Збруча”) “приходится вместе с упомянутым солдатиком-малороссом сказать, что у каждого из них язык - “не той губернии”.

Приведенный случай с солдатом-малороссом можно посчитать мелким бытовым эпизодом, но тот факт, что сами малороссы не понимали сочиняемый для них украинофилами новый украинский язык, в 1909 году получил подтверждение в Государственной Думе России.

Следует заметить, что поскольку политическое украинофильство использовалось как средство для подрыва национального единства русского народа и целостности Российского государства, оно находило поддержку сил, в той или иной мере оппозиционных русскому государственному строю. В Думе в защиту политического украинофильства выступали не столько малороссы, сколько поляки, литовцы, евреи и попавшие под их влияние великороссы.

В ходе дебатов по вопросу об употреблении местных языков в судебных разбирательствах член Государственной Думы кадет (конституционный демократ) Родичев, доказывая самостоятельность малорусского языка, привел в подтверждение его непонятности для великороссов название одной из пьес Шекспира в переводе П.Кулиша: “Як пурявых уговкуют”. Естественно, что никто из присутствовавших великороссов этой фразы не понял, но юмор заключался в том, что ее не понял и никто из присутствовавших малороссов. Когда же через пару дней сообщение об этом выступлении Родичева появилось в газетах, он был поднят на смех всей Малороссией.

Не знаю, насколько это название будет понятно современным знатокам украинского языка, но на всякий случай скажу, что в русском переводе оно звучит как “Укрощение строптивой”.

В ходе тех же дебатов депутат от Полтавской губернии крестьянин Старицкий огласил протокол заседания Полтавского земского собрания, “на каковом заседании, при обсуждении вопроса об издании брошюр по агрономии на украинском языке, гласные крестьяне заявили, что, если издать такие брошюры, то вновь придется учиться читать. В силу этого было постановлено брошюр на украинском языке не издавать.”

Кстати, в отчете о деятельности Педагогического Общества при Императорском Московском университете за 1903-1904 г. было отмечено: “в Полтавской губернии оказалось, что русский (великорусский) рассказ хорошо и выразительно прочитанный, был вполне усвоен малоруссами.”

Эти сведения приводил академик А.И.Соболевский и продолжал, говоря о периоде после 1905 года, когда была введена конституция, разрешена деятельность политических партий, а существовавшие ранее ограничения, налагавшиеся на отдельные виды украинских публикаций, были отменены:

“К сказанному должно прибавить несколько слов о так называемом украинофильстве, об учении, что малоруссы - совершенно особый народ в сравнении с великоруссами, что они томятся под игом неприятных для них великоруссов, что они хотят быть политически самостоятельными, что им необходима литература на малорусском языке и т.п. Данные новейшего “освободительного движения” показывают, что украинофильство свойственно только левым партиям и что умеренное большинство, и прежде всего наиболее заинтересованное здесь крестьянство, никакого украинофильства не знает: оно считает себя за один русский народ с великоруссами и стоит за полное государственное единство России. Украинофилы теперь уже сознаются, что на малорусские газеты нет подписчиков, а на малорусские книги покупателей.”

Стремясь из политических соображений сделать новый украинский литературный язык как можно менее похожим на общерусский, украинофилы тем самым делали его непонятным для самих же малороссов и отвращали их от чтения украинофильской прессы и литературы.

Член Государственной Думы граф В.А.Бобринский говорил о “языке Грушевского”:

“...этот язык совершенно народу не понятен, в этом никакого сомнения нет, и все малороссы это подтвердят. И слава Богу, что эти господа, которые теперь куют этот язык, так боятся сходства его с русским литературным языком; они найдут вам выражения и в чешском языке, и в немецком, и в польском, или, наконец, свои собственные выковывают слова, потому что они боятся туда что-нибудь схожее с русским языком вставить и вследствие этого что же выходит? Выходит, что народ, для которого все это пишется, народ русский, ничего не понимает в их литературных произведениях... Разве кто-нибудь понимает из малороссов газету “Діло”, кроме того узкого кружка, который ее читает? Конечно нет!”

Создавая, с одной стороны, новый украинский литературный язык, украинофилы, с другой стороны, отрицали общерусский характер существовавшего литературного языка и заявляли, что это не общерусский, а только великорусский язык, ссылаясь на принятое в этом языке произношение.

Благодаря украинским авторам широкую известность получила фраза (кстати, совершенно безосновательно приписываемая министру внутренних дел П.Валуеву), что “никакого особенного малороссийского языка нет”. Но вот граф В.А.Бобринский, один из лидеров русской национальной фракции в Государственной Думе, заявил с думской трибуны, что нет великорусского языка. Он сказал:

“Тут несколько раз говорили о великорусском языке. Я говорю, что такого языка нет; есть много великорусских говоров, и есть великорусское произношение. Мы с вами тут говорим на общерусском языке с великорусским произношением, и то с одним из великорусских произношений, средне-великорусским акающим произношением. Ведь и ярославцы тоже великороссы, а их произношение совершенно иное, чем то, которое принято в общерусском литературном языке.”

Русский литературный язык является общерусским, а не только великорусским, потому что он далеко не вполне тождествен с великорусским наречием или с одним из его говоров, а представляет собой организм, довольно сложный по диалектическим и историческим наслоениям.

Огромное влияние на развитие общерусского литературного языка в грамматическом и лексическом отношениях имел церковно-славянский язык. Академик А.А.Шахматов указывал, что такие наши слова, как например: время, среда, вред, средство, запрет, трезвый, бремя, плен, благой, благо, младенец, гражданин, облако, враг, глава, главный, гласный, пламя, власть, сладкий, праздник, ограда, страна, срам, растение, крест, скверна, хребет, учебный, лечебный, душевный, подземный, телесный, жертва, небо, пещера, надежда, невежда, одежда, пища, жажда, юг, юный, вечный, брачный, удачный (несмотря на ч), “обнаруживают своею звуковою формой, что они заимствованы из церковной речи; сколько же могло перейти из нее таких слов, по звуковой стороне которых нельзя догадаться об их церковном происхождении; перечисленные слова пережили века в составе русского языка.”

Многие научные термины в русском языке построены на основе древнегреческих и латинских слов. Также на лексический состав общерусского литературного языка некоторое влияние оказали и большие образованные языки Западной Европы, особенно французский, немецкий, а в последнее время и английский.

Противники русского единства, указывая на факт преобладания в общерусском литературном языке одного из великорусских говоров, заявляли, что этим нарушается принцип равноправия народностей и их наречий. “Но если встать на такую точку зрения, то все старые и новые литературные языки, особенно большие, следует признать посягательством на равноправность народностей и соответственных просторечий”, - возражал профессор А.Будилович, и приводил примеры того, что каждый литературный язык подчинял себе известное количество говоров или наречий.

Это выразилось, например, в польском языке, в господстве говоров малопольских над великопольскими и мазовецкими; в чешском - в господстве говора пражского над прочими чешскими и моравскими; в немецком - в господстве верхнесаксонского над многочисленными говорами верхненемецкими и нижненемецкими; во французском - в господстве ильдефрансского над прочими говорами; в испанском - в господстве кастильского; в итальянском - в господстве флорентийского и т.д.

“Представитель акающей группы, московский говор, тот, которым мы говорим, есть язык всей русской интеллигенции, не только по происхождению великорусской, но и малорусской, и белорусской, - писал А.И.Соболевский. - За интеллигенцией везде идет многочисленная полуинтеллигенция и смешанная народная масса больших городов и центров;..” Поэтому как на великорусской, так и на малорусской территории говор, принятый в общерусском языке, часто с примесью особенностей местных говоров, получал среди городского населения широкое распространение. Крестьяне, приезжавшие в города на заработки, по торговым и хозяйственным делам, также старались подражать языку городских жителей.

Даже украинофилы, которые создавали украинский литературный язык и писали на нем свои сочинения, в семье предпочитали говорить по-русски. Как вспоминал украинский деятель и историк Д.Дорошенко: “...в нашей семье, хотя и было аж несколько “украинофилов”, но привыкли говорить по-русски, только изредка примешивая украинские слова”.

Принципиально иная ситуация была в Галиции, Буковине и Угорской Руси (Закарпатье), находившихся тогда в составе Австро-Венгрии. Общерусский литературный язык не принадлежал там к числу так называемых “краевых языков”, допущенных к употреблению в сфере образования и администрации. Попытки галицко-русских депутатов австрийского парламента добиться от центральных властей признания за общерусским языком прав “краевого языка” неизменно отвергались, наталкиваясь на сопротивление местных галицких властей, представленных поляками. Власти позволяли галицким русинам пользоваться в официальной сфере только тем литературным языком, который разрабатывался галицкими украинофилами, официально именовался “рутенским” и лишь с очень большой натяжкой мог быть назван “украинским”. Русский язык употреблялся в Галиции, Буковине и Угорской Руси только в неофициальном порядке сторонниками русского движения, которые, несмотря на преследования со стороны властей, сохраняли сознание общерусского национально-культурного единства.

К началу ХХ века у подавляющего большинства российских малороссов идея украинского сепаратизма не пользовалась успехом, но противники России как за ее границей, так и внутри страны всячески старались эту идею пропагандировать. Значительное внимание распространению среди малороссов украинского национального сознания уделил известный сионистский деятель, уроженец Одессы Владимир Жаботинский, опубликовавший с этой целью в 1910-1912 гг. ряд статей, в которых затрагивал и языковой вопрос.

Как учил В.Жаботинский, никакого единого русского народа, состоящего из великороссов, малороссов и белорусов нет, как нет и единой русской культуры и русского языка, - русский язык является “чистейшим великорусским”.

Говоря о национальном и языковом единстве народа, В.Жаботинский подчеркивал, что определяющим здесь являются не формальные признаки, а сознание самого этого народа. “Испанский и итальянский языки имеют больше общего, чем итальянский язык и диалект Болоньи, но язык Болоньи называется диалектом итальянского языка - потому что таково национальное сознание жителей Болоньи: они чувствуют себя членами итальянской нации.”

Правда, делая упор на самосознании народа, В.Жаботинский предусмотрительно обходил вопрос о национальном самосознании малороссов, заявляя: “В сам этот вопрос, считают или не считают себя малороссы частью русской нации, я углубляться не буду”. Он понимал, что проповедуемая им идея национально-культурной отдельности малороссов от великороссов не имеет поддержки в народе, о чем он и писал с использованием характерной терминологии: “Край наш стал излюбленной ареной черносотенства... Депутаты юга - главная опора реакции...”

Признавая право на существование немецкой или итальянской нации, так же как и право на существование их общенациональных языков, невзирая на серьезные различия между местными диалектами у немцев или у итальянцев, русскому народу и русскому языку В.Жаботинский в таком праве отказывал, усиленно ратуя за развитие украинского национального движения.

Наставления Жаботинского не утратили своей актуальности и в наши дни, - сборник его статей издан в переводе на украинский язык. Переводчик и автор предисловия Израиль Клейнер указывает: “Можно смело утверждать, что этот цикл статей является беспрецедентным в мировой журналистике образцом длительной борьбы представителя одного народа за национальные права другого народа, - борьбы, которая приобрела масштаб целой кампании в прессе.”

Таким образом, в начале ХХ века русский литературный язык не рассматривался на юге России в качестве языка иностранного. Малорусские говоры соотносились с общерусским языком не как языки разных стран, а как язык простого народа с языком людей образованных.

Что касается украинского литературного языка, то на процесс его формирования самое существенное влияние оказали политические обстоятельства. Стремление внести раскол в русский народ, посеять рознь между малороссами и великороссами, побудило противников России использовать с этой целью и языковой вопрос, что повлекло за собой ответные меры со стороны российского правительства, которое во время польского восстания 1863 г. ввело запрет на отдельные виды украинских публикаций.

Политическое украинофильство нашло благоприятную почву для своего развития в австрийской Галиции, где власти не были заинтересованы в укреплении у русинов общерусского национального сознания, а поэтому наложили запрет на официальное использование общерусского языка и постановили выработать для русинов особый литературный язык, как можно менее похожий на русский.

Это требование стало причиной непомерного насыщения создаваемого языка иностранными, преимущественно польскими словами, а также словами специально придуманными. Подобный метод образования литературного языка во второй половине XIX в. стал практиковаться и российскими украинофилами, что делало украинский литературный язык малопонятным для самих же малороссов, и не способствовало его распространению даже в то время, когда никаких ограничений для украинских публикаций уже не было, а для пропаганды политического украинофильства в России устраивались широкомасштабные кампании в прессе.

К началу ХХ в. украинский литературный язык находился еще в стадии разработки и не имел устоявшихся норм, о чем свидетельствуют заметные различия между языком галицких и российских украинофилов, а также языковые различия в произведениях отдельных авторов.