После образования Чехословацкой Республики, в Праге было созвано учредительное собрание, члены которого были назначены чехословацким правительством. В учредительном собрании были исключительно чехи и словаки; там не было ни одного немца, невзирая на то, что они в Чехии составляли одну треть населения; не было ни одного мадьяра; не было ни одного русского, хотя Карпатская Русь была присоединена к Чехословакии великими державами с особыми привилегиями. Учредительное собрание состоялось в 1920 году. Первые выборы в чехословацкий парламент, который состоял из палаты депутатов и палаты сенаторов, происходили в том же 1920 году. Депутаты и сенаторы выбирались во всех частях Чехословакии, также и немцами и мадьярами. Только Карпатская Русь в этих выборах не участвовала. Наш край был лишен какого-либо представительства в чехословацком парламенте до 1924 года. Только в этом году, в ноябре месяце, состоялись первые выборы в Карпатской Руси. В этих выборах были заинтересованы все чешские партии: в частности народно-демократическая, аграрная, народных социалистов, социал-демократов и римо-католичесиих клерикалов.

Д-р Крамарж, первый министр-президент Чехословацкой Республики, предложил мне возглавить список кандидатов народнодемократической партии. Крамаржа я знал хорошо еще до войны. После того, как мне было сделано это предложение, у меня был продолжительный разговор в клубе чехословацких народных демократов с д-ром Крамаржем и д-ром Гайном. На предложение, возглавить их список в Карпатской Руси, я им сказал, что прежде всего мне необходимо знать, как они относятся к автономии Карпатской Руси. На это мне ответил д-р Крамарж: “Само собою понятно, мы стоим за автономию Карпатской Руси”.  – Нам необходимо знать, какова, по вашему мнению, должна быть автономия Карпатской Руси”  – ответил я.

После довольно продолжительного разговора с д-ром Крамаржем и д-ром Гайном, я убедился в том, что они говорят со мной неискренно. На многие вопросы они мне не давали прямого ответа. Дело кончилось тем, что д-р Гайн, который по своей професии был юрист, адвокат, предложил мне составить для него бумагу с интересующими меня вопросами, обещая ответить на них письменно, чтобы избежать недоразумений. С этим я вполне согласился и уже на следующий день передал д-ру Гайну мой список вопросов. Дабы не осложнять дела, я поставил вопросы таким образом, что ссылался на существовавшие до первой мировой войны автономии, в особенности на автономию Хорватии-Славонии в пределах Венгрии, а также и на автономию, которой пользовалась Финляндия в России. Между иными я поставил вопрос: “Готовы ли вы дать Карпатской Руси такую автономию, какую имела Финляндия в России, или Хорватия и Славония в Венгрии... Если вы не согласны, скажите, чего вы не хотите дать из того, чем пользовались финны в пределах России и хорваты и сербы в Венгрии”.

Может быть будет не лишним отметить, что между Финляндией и Россией существовала таможенная граница, что официальным языком Финляндии были финский и шведский языки, что финны были освобождены от воинской повинности.

В Хорватии-Славонии официальным языком был только сербо-хорватсиий язык. Все школы: народные училища, гимназии и университет пользовались только сербо-хорватским языком. Мадьярский язык имел весьма ограниченные права в пределах Хорватии и Славонии, а именно, надписи на железных дорогах и на всех государственных учреждениях общих для Венгрии и Хорватии, кроме хорватского языка были составлены еще и на мадьярском языке, а чиновники в этих общегосударственных учреждениях, которые входили в соприкосновение с посетителями, должны были владеть обоими языками: сербо-хорватским и мадьярским. Зато все надписи во всех поездах во всей Венгрии были составлены на двух языках: на мадьярском и сербо-хорватском. И даже в далекой Карпатской Руси, входившей в состав Венгрии, мы видели во всех вагонах сербо-хорватские надписи.

Вот я и спросил: “Готовы ли господа Крамарж и Гайн предоставить Карпатской Роси такую автономию, какую имела Хорватия”... И я указал на то, что до первой мировой войны в чешской печати все политические деятели, без различия партий, оплакивали хорватов и сербов за то, что их так угнетают мадьяры.

Я уехал из Праги и долгое время не получал никакого ответа на мои вопросы. Когда я вернулся в Прагу, я опять зашел в парламент и встретив Крамаржа и Гайна спросил их, почему я не получил ответа на мои письменные вопросы. На это мне д-р Гайн сказал очень раздраженным тоном: “Потому, что я понял, что вы поставили вопросы так, чтобы использовать мои ответы для противочешской пропаганды”.

Народно-демократическая партия образовала особый комитет, состоявший из шести человек, который должен был заниматься делами, связанными с выборами в Карпатской Руси. Этот комитет возглавлял д-р Семирад, директор одной из пражских больниц (“На Виноградах”), чрезвычайно порядочный человек и большой руссофил, каких в тогдашней Чехословакии было очень мало. Он возмущался тем, что произошло у меня с Крамаржем и Гайном, считая, что они должны были согласиться дать Карпатской Руси все те права и преимущества, которые были у Финляндии и у сербо-хорватов и даже более, ибо международный договор гарантировал Карпатской Руси “самую широкую автономию”. Кроме д-ра Семереда в этом комитете еще был д-р Скацелик, тоже искренний русофил. Фамилии четырех других я уже не помню. Д-р Семерад меня усиленно уговаривал, чтобы я принял предложение и возглавил список кандидатов в Карпатской Руси. Мне было предложено 250 тысяч чешских корон на расходы. Я от этого отказался.

Потом у меня был разговор с д-ром Миланом Годжей, которого я хорошо знал еще до войны. Он когда-то был членом венгерского парламента и освободил меня с моим братом из “толонц газа” в Будапеште, куда нас мадьярские власти посадили после того, как мы пытались поехать в Изу. Нас арестовали в Хусте и в конечном итоге отправили в Будапешт в толонц газ, где собирали всех бродяг и проституток со всей Венгрии. Мы просидели там две недели. Среди служащих оказался один серб, который согласился сообщить д-ру Годже о нашем аресте. Годжа добился того, что нас освободили, и под конвоем изгнали из Венгрии.

Годжа тоже предложил мне участвовать в выборах и возглавить список аграрной партии на Карпатской Руси, в которой он состоял. Он в то время был членом парламента и министром народного просвещения и вероисповеданий. Он меня долго уговаривал. Вдруг у меня явилась мысль использовать его предложение для того, чтобы помочь православной церкви в Карпатской Руси. Я ему сказал, что я не собираюсь выдвигать мою кандидатуру, но что его аграрная партия может приобрести много голосов, если она покажет, что она не против православных, и что она готова соблюдать венгерские законы, относящиеся ко всем вероисповеданиям в Венгрии, которые до сих пор еще в силе. Согласно чехословацкой конституции, все венгерские законы, не отмененные чехословацким парламентом, оставались в силе в Карпатской Руси и Словакии. Согласно венгерским законам, храмы и церковные имущества считаются “экстра коммерциум”, т. е. делами, которыми нельзя торговать, и что поэтому дела, касающиеся церковных зданий и церковного имущества не могут решаться судами наравне с “коммерческими” делами. Вот почему, например, вопрос о том, кто является собственником церковного здания, не может решаться только на основании того, что написано в поземельнои книге, а должно быть разрешено административными властями согласно справедливости и в интересах прихожан. В Карпатской Руси, сообщил я ему, имеется много приходов, все члены которых православные, но которых церкви записаны в поземельных книгах как имущество униатского епископа и находятся во власти униатских священников. Так как в вашей партии находится министерство внутренних дел,  – сказал я ему,  – значит, полиция и вся жандармерия, то покажите хотя бы на одном примере, что вы считаетесь с законами, имеющими силу до сих пор, и передайте, хотя бы в одном приходе церковь, находящуюся в руках униатского священника, православным прихожанам. Д-р Годжа с этим согласился  – кстати сказать, он был протестантом  – и спросил меня, какой приход передать народу. Я указал на приход в Рахове. “Надо взять,  – сказал я ему,  – приход на левом берегу Тисы в Рахове, в котором все население православное”. Он со мною согласился и дал мне собственноручное письмо к представителю его партии в Ужгороде. Так как письмо не было запечатано, я его прочел. В нем было сказано, что я пользуюсь его полным доверием и что он просит представителя партии в Ужгороде исполнить мою просьбу.

Представитель аграрной партии в Ужгороде принял меня очень любезно и дал мне письмо такого же содержания к чешскому чиновнику, возглавлявшему в то время администрацию всей восточной части Карпатской Руси, т. е., всего Мороморыша и Угочи (бывших двух венгерских “жуп”). Если мне не изменяет память, его фамилия была Моравец. Находился он в г. Севлюше. Он был там чем-то вроде губернатора. Не входя ни в какие подробности, он принял меня очень любезно и сразу согласился исполнить мою просьбу, попросив меня даже назначить день для этого дела. Было решено, что в такой-то день, кажется, это была пятница, в ноябре месяце, в Рахово приедет его представитель. До этого будут официально уведомлены все прихожане, чтобы они собрались в 10 часов утра перед церковью. Ведь в письме было сказано, чтобы он сделал все то, что я ему скажу, а д-р Годжа был не только министром, но и одним из главарей аграрной партии, самой сильной в чешском парламенте.

Пан Моравец говорил со мною чрезвычайно откровенно. Между прочим он мне сказал, что предстоят выборы и в связи с этим самой неприятной для чехов является партия карпато-русских автономистов. Так как русское население, подчеркивал он, чрезвычайно некультурно и не понимает своих интересов, то он считает, что не будет грехом, если правительственные органы покрадут часть голосов, которые получат автономисты...

В установленный мною день я приехал рано утром в Рахово. Я привез с собою архимандрита Алексия Кабалюка, который в то время возглавлял православные приходы в Карпатской Руси. Перед церковью был поставлен стол, за столом поместился представитель чехословацкого правительства, а с боку стояли несколько жандармов. Собрались человек шестьсот гуцулов, русских горцев, одних мужчин, без женщин. Я объяснил им, что приехал представитель правительства, который хочет знать кто они такие: униаты, паписты (“папиши”) или же православные. “Вас будут вызывать по одному и вы говорите,  – сказал я им  – чем вы себя считаете”. Рядом с представителем правительства сидел какой-то чиновник, который записывал фамилии и ответы. Один за другим гуцулы объявляли себя православными. После того, как уже было записано человек сто, не оказалось ни одного униата. Тогда представитель правительства обратился ко мне с вопросом. “Ну, смотрите, сколько здесь народа. Мы весь день будем сидеть, чтобы всех переписать”. Я ему сказал, что можно сделать гораздо проще. Надо спросить, кто из них униат, кто признает папу. Вот тех, кто униат, и запишите. И на этом дело кончится. Чиновник сразу согласился, и вызвал униатов. Их оказалось человек не то пять, не то шесть. Тогда вдруг раздался крик со всех сторон: “Церковь наша, церковь наша, церковь православная, тут униатов нет”.

Церковь стояла на горке, а внизу под горкой был приходской дом, перед которым стоял униатский священник, наблюдавший за всем что творилось. После этого кто-то крикнул: “Идем к попу, пусть он нам даст ключ от церкви, ибо церковь наша”. И вот группа гуцулов бросилась вниз к униатскому священнику, который видя, что к нему бегут люди, бросил ключ в снег. Снег был глубокий, его затоптали и ключ найти не могли. Тогда откуда-то принесли лом, сломали дверь церкви, пригласили из соседнего дома архимандрита Алексия и началось богослужение. Церковь была мигом заполнена народом, появились и женщины. Собралось столько народа, что все не могли поместиться в церкви. Хотя был мороз, люди стояли на каменных плитах на коленях, многие из них плакали. Незабываемое впечатление произвел на меня и на всех один гуцул, который стоял впереди на коленях, усиленно бил челом поклоны и плакал. Когда кончилось богослужение, народ обступил его и многие спрашивали: “Что это случилось с тобой... Ведь ты нам всегда говорил, что ты в Бога не веришь, и в церковь ты не хотел ходить. Как это ты теперь вдруг стал на колени, бил поклоны и плакал...” На это он ответил: “Теперь церковь наша. Раньше это не была наша церковь. Когда во время войны наш униатский поп приказывал мне звонить, то он всегда говорил:  – “Иди, иди, Иване, позвони этим медведям. Мы для них были медведи... а теперь церковь наша”.

Эта церковь оставалась в православных руках целый год. В конце года, под давлением римокатолической клерикальной партии в Праге, эту церковь чешские жандармы отняли от православных и передали опять униатскому попу.

Через некоторое время произошел другой случай, еще более показательный. Глава чешской администрации в Севлюше передал впоследствии церковь в селении Керецки местному православному населению, установив факт, что во всем приходе нет ни одного униата и что униатами считают себя только священник, дьяк и сельский писарь, которые вдобавок, все были пришлые. Православная церковь оставалась в руках местного населения, как мне помнится, только около года. Вдруг в одно воскресенье, во время богослужения, появились чешские жандармы, вошли в церковь и приказали всем выйти из церкви. Шло богослужение и священник находился в алтаре. Жандармы вошли через царские врата внутрь, схватили священника за ризы и выволокли его на улицу. Затем начали бить прикладами народ и выгнали всех из церкви. При этом одного из прихожан, по фамилии Марфинец, которого я лично знал, ранили тяжело штыком, так что он, лежа на земле перед церковью, умер. Среди молящихся находилась его жена с детьми. Жандармы не подпустили их к умиравшему.

Много лет спустя, уже после второй мировой войны, когда Бенеш образовал свое заграничное чехословацкое правительство, но без участия постоянного члена всех чехословацких правительств  – д-ра Милана Годжи,  – который в течение последних трех лет существования Чехословакии был также и министр-президентом Чехословакии, я узнал, почему чехи отобрали у народа церкви в Рахове и Керецких.

Годжа, который хорошо знал Бенеша и глубоко презирал его, не согласился принять участие в заграничном правительстве и поэтому не уехал в Лондон, а остался в Нью Йорке, где я с ним часто встречался. Я уже упомянул о том, что мы с ним были давно знакомы. Находясь в Нью Йорке и не признавая бенешовское правительство, д-р Годжа разговаривал со мною совершенно откровенно. Я его, между прочим, спросил и о том, что произошло в Рахове и в Керецких и почему это случилось. И он мне сказал без обиняков, что все это было сделано под давлением клерикальной римокатолической партии, голоса которой были нужны правительству Масарика и Бенеша в пражском парламенте. А когда я его спросил, почему в Керецких поступили таким зверским образом, и притом в воскресение во время богослужения, почему даже убили человека и выволокли священника из алтаря, он мне сказал: “Это объясняется очень просто. Хотели показать православному русскому населению, что оно совершенно беззащитно”. Вот это его слова.