Кровавые реки меж кисельных берегов

«Прямо-таки, молочными реками у вас выходят и Нева и Днепр», - усмехнется ироничный читатель, припомнив запорожские кости в основании Петербурга и на руинах Сечи.

Конечно же, молочных рек не было. Но не было и рек кровавых. Хотя лживый миф о «батуринской резне» и кровавых волнах Сейма - ключевая «фишка» официальной историографии российско-украинских отношений. «Многие мифы передавались плутами одного века дуракам следующих веков» - этим эпиграфом Генри Болингброка предваряет развенчание «батуринской» фальшивки киевский историк Каревин. И если «махиавелем» еще запорожцы называли Мазепу, то, дабы не указывать на дураков нашего времени, эту тему закроем.

А вот упразднение Сечи действительно было. И за то облегченно вздохнувшие малороссы не уставали благодарить Бога и Екатерину. Дело в том, что силой русского оружия (в т. ч. - запорожского) границы государства были далеко отодвинуты от когда-то пограничных порогов. И казаки, как «люди пограничья», попросту начали маяться дурью. А в руках у них было оружие. И под руку все чаще стали попадаться свои же. Население не раз обращалось за защитой от сечевиков к московскому правительству. И когда, наконец, Екатерина «прикрыла лавочку», истинные защитники Веры и Отечества смогли вновь обрести себя на северно-кавказских рубежах Руси.

Не остались в проигрыше и менее идейные: «…упразднение гетманства при Екатерине не вызвало никакого сожаления не только в народе. И если небольшая кучка еще продолжала твердить о прежних «правах», то очень скоро «желание к чинам, а особливо к жалованию» взяло верх над «умоначертаниями старых времен», - писал малороссийский историк конца XIX в. Иван Линниченко.

Но как же так вышло, что «казацкие вольности» конвертировались не только в чины и богатства старшины, но и в их личные «крепостные права» на остальную часть малороссийского населения?

Переяславские договоренности не только спасли от уничтожения, но и наделили «казацкими вольностями» чуть ли не все православное население Малой Руси. Ведь заполучив согласие царя на небывало высокую цифру казачьего реестра в 60 тыс. человек, Богдан так и не составил этого реестра. И в дальнейшем, когда вставал вопрос о жаловании казакам, «штатного расписания» не оказывалось. Так, никто не знал, сколько в Малороссии казаков и кто казак, а кто мужик. Вопрос этот решался обычно по личному усмотрению старшины. Нетрудно представить масштаб финансовых злоупотреблений, произраставших на этой почве.

Тем не менее «царат» не спешил вмешиваться во внутренний уклад казатчины. Более того, изгнание польских землевладельцев и их управляющих иудеев создало благодатные условия для созревания помещичьего сословия из малороссов или обрусевших поляков.

«Уже в XVIII веке малороссийские помещики оказываются гораздо богаче великорусских как землями, так и деньгами. Когда у Пушкина читаем: «Богат и славен Кочубей, его поля необозримы» - это не поэтический вымысел. …Особенно крупный доход приносили мельницы и винокурни. Все они оказываются в руках старшины. Но главным источником обогащения служил, конечно, уряд. Злоупотребление властью, взяточничество, вымогательство и казнокрадство лежат в основе образования всех крупных частных богатств на Украине. Величайшими стяжателями были гетманы. Нежинский протопоп Симеон Адамович писал про гетмана Брюховецкого, что тот «безмерно побрал на себя во всей северской стране дани великие медовые, и винного котла у мужиков по рублю, а с казака по полтине, и с священников (чего и при польской власти не бывало) с котла по полтине; с казаков и с мужиков поровну от сохи по две гривны с лошади и с вола по две же гривны, с мельницы по пяти и по шести рублев же брал, а, кроме того, от колеса по червоному золотому, а на ярмарках, чего никогда не бывало, с малороссиян и с великороссиян брал с воза по десять алтын и по две гривны; если не верите, велите допросить путивльцев, севчан и рылян...». Сохранилось много жалоб на хищничество гетмана Самойловича. Но всех превзошел Мазепа. Он еще за время своей службы при Дорошенко и Самойловиче скопил столько, что смог, согласно молве, проложить золотом путь к булаве. А за то время, что владел этой булавой, собрал несметные богатства. Часть из них хранилась в Киево-Печерском монастыре, другая - в Белой Церкви и после бегства Мазепы в Турцию досталась царю. Но с собой Мазепа успел захватить такие богатства, что имел возможность в изгнании дать взаймы 240000 талеров Карлу XII, а после смерти гетмана при нем найдено было 100 000 червонцев, не считая серебреной утвари и всяких драгоценностей.

Вслед за обрастанием землишкой и недвижимостью (практика выдачи грамот, закреплявших за панами вечное потомственное владение угодий началась еще при Алексее Михайловиче) новоиспеченные господа задумались и о «благородии», ведь получалось, что, не будучи дворянами, всем этим они владели не совсем по праву - чем не казацкие вольности?

Как правило, родовая знать добровольно вошедших в империю народов (грузинов, армян, валахов и др.) естественно интегрировалась в состав российского дворянства и приравнивалась в своих титулах к соответствующим титулам российской аристократии. Их дети получали блестящее образование и делали головокружительную карьеру (как потомки даже «недобровольно присоединившимся» чеченского имама Шамиля). На патриаршем престоле сидел мордвин Никон, а армиями руководили потомки черемисов - Шереметьевы и татар - Кутузов.

Но в случае с малороссийской старшиной подобная «интеграция» проходила не так гладко, «поелику-де в Малой России нет дворян». Президент Малороссийской коллегии граф Румянцев писал Екатерине II, что редкое собрание обходилось без разоблачения, когда соседи публично уличали друг друга в отсутствии дворянского звания. «Тогда обиженный вставал и начинал перечислять всех крупных вельмож - своих земляков, ведущих род либо от мещан, либо от жидов».

Идя навстречу пожеланиям «стучащихся», царское вело «подзаконную» политику превращения местных самочинных землевладельцев в российских дворян. Но тут оказалось, что в Малороссии столько видов и подвидов панства, что им трудно было подобрать великороссийские аналоги. Тем не менее, актами 1767, 1782 и 1783 гг. малорусское дворянство было вполне узаконено.

И если еще в 60-х «новые малорусские» не могли предъявить никаких документов в подтверждение своего «благородного» происхождения, объясняя это гибелью семейных архивов во время смут и войн, то сразу же после указов 80-х на свет явилось около ста тысяч пышных родословных. По свидетельству неистового украинофила со знаменательным псевдонимом «Царедавенко», именно в это время «завели чуть что не открытую торговлю дворянскими правами и дипломами». Так Скоропадские оказались потомками некоего «референдария над потусторонней Украиной». Кочубеи - татарского мурзы. Капнисты 2 мифического венецианского графа Капниссы, жившего на острове Занте, и прочая от прочих. Появились самые химерические гербы. Выдумывали их, в основном, в Бердичеве. И в этом бизнесе так или иначе было задействовано все городское население.

Так, «старшина вошла в состав русского дворянства, сохранила свои латифундии и владение крепостными. Скоро и здесь, и там было одно и то же - дворянство с правами по жалованной грамоте и безгласное крепостное население. В имущественных и служебных правах не было разницы между малороссами и великороссами: никому из них не было лучше», - подвел итог эпопее с «водворением» казацкой знати Линниченко.

«Какие это еще «крепостные» при старшинах?!» - воскликнем мы, убежденные исторической школой Грушевского в том, что вольные казаки были закрепощены лишь российскими царями.

Ответ на этот вопрос находим в открытом письме профессора Линниченко профессору Грушевскому: «Вас стараются убедить, что крепостническая Москва закрепостила вольное население Малороссии, что она убила такой идеально демократический строй, как свободное устройство Сечи Запорожской, и вы закрываете глаза и на ужасы крепостного права в Польше, и на рабское положение посполитых крестьян в той гетманщине свободной, которую так воспевал Шевченко и в которой старшина давно, еще до Екатерины, закрепостила крестьян (выделение - Д. С.). Малорусские вольности очень скоро по присоединении Малороссии стали фикцией или привилегией одной старшины, умевшей эксплуатировать население не хуже московских воевод и наместников. Число посполитых росло прогрессивно за счет казаков, а казацкие земли составили латифундии урядовых».

«Действительно, крепостного права как такового в Польше не было - каждый крестьянин мог уйти от пана, если хотел. Но уйти означало бросить все имущество, а часто и потерять личную свободу, потому что личная свобода крестьян ограничивалась жесткой системой налогов. Налоги платились помещику, и, если у крестьянина денег не находилось, он становился дворовым человеком. Как видим, отсутствие крепостного права создавало для крестьян условия жизни гораздо худшие, нежели при крепостном праве, имевшем место на Московской Руси. Парадоксально, но отсутствие крепостной зависимости крестьян обрекало их на полное бесправие. Налогами были обложены земли, водоемы, охотничьи угодья, сенокосы и даже православные церкви. Последнее особенно возмущало православных: еврей-фактор пользовался ключами от церкви так же, как ключами от амбара, открывая храм для службы по своему желанию в зависимости от уплаты прихожанами соответствующей суммы», - подтверждал свидетельства Линниченко Гумилев.

А вот, что писал самый авторитетный исследователь казацкой эпохи Дмитрий Яворницкий: «Постепенно сельские общинники были лишены всех дотоле своих свободных прав, прав поземельной собственности, прав собственного суда и вместо того отданы были на суд, даже в случае надобности, на казнь, всевластным панам и в конце концов, низведены были до положения бесправных и безличных рабов».

Французский инженер Боплан, лично посещавший Польшу и Украину, замечает на этот счет: «Крестьяне польские, мучатся, как в чистилище, а господа благоденствуют, как в раю». По польскому статуту 1557 года помещику и его управляющему предоставлено было право казнить своих крестьян смертью. В 1572 году издано было постановление, по которому крестьянам запрещалось жаловаться на своих помещиков (заметим, что еще по указам Бориса Годунова русским крестьянам были предоставлены права жалобы на хозяина, а после смуты был восстановлен «Юрьев день», когда крестьянин мог самовольно уйти от одного хозяина к другому - Д. С.). «Нет государства, - говорит в своих проповедях иезуит Скарга, - где бы подданные и земледельцы были так угнетены». При этом, по словам того же Боплана, «повседневный обед польского пана стоит больше, чем званый во Франции».

Управляющие не только накладывали свои «лабеты» на материальные, но и на духовные потребности крестьян. Жид требовал плату за дозволение совершать богослужение в церкви, взимая от 1 до 5 талеров. Жида нельзя было обойти и в том несчастном случае, когда у крестьянина умирал кто-нибудь из его близких родных, потому что ключи церковные всегда находились у того же жида, и веревки от колоколов составляли собственность жида-арендатора церкви. Вообще, для совершения какой бы то ни было требы по обряду православия, крестьянин должен был сперва идти в жидовскую корчму, торговаться там с жидом за дозволение совершить богослужение и тут же выслушивать самые возмутительные насмешки и ругательства над православием. Крестьянин не смел даже приготовить себе паску к празднику светлого Христова Воскресения: для этой цели жид предлагал крестьянину кулич собственного печения. И крестьянин принужден был повиноваться, ибо жид, продав паску крестьянину, делал на ней особый значок мелом и во время освящения куличей в церковной ограде зорко следил за тем, чтобы ни у кого не было куличей, испеченных самолично, в противном случае жид брал с виновного тройную против назначенной плату. Так грабили несчастных людей православно-русской веры поляки и их неизбежные пособники, жиды».

В это же время в России крепостное право не носило характера рабства. Последнее, кстати, было отменено в «светочи демократии» США позднее, чем крепостное право в России. К польско-украинским стандартам обращения с крестьянами крепостное право стало приближаться в средине XVIII в. (сразу же заметим, что так и не «приблизилось» - шляхтичи сажали на кол и вешали селян еще на пороге XIX века). Европеизированные «птенцы гнезда Петрова», допущенные к власти наряду с тогдашними «западными экспертами», оказались карьеристами и казнокрадами подстать малороссийским «старшим товарищам». Коррупция отражалась в постоянном дефиците госбюджета. И в 1714 г. реформаторы ввели человеконенавистнический закон о подушной подати: обложили всех людей, живших в России, налогом за то, что они существуют. Окружившие Петра иностранцы и их русские подхалимы рассматривали русский народ как податную массу. Из указа о подушной подати и родилась та гнусная форма крепостного права, которая была упразднена только в 1861 г. Петр, по выражению Трубецкого, положил начало эпохе «антинациональной монархии» онемечивающихся Романовых с их перманентной «бироновщиной». А князь Трубецкой, как потомок знаменитого масона, думается, знал, о чем говорил.

Впрочем, носителям национальных традиций - крестьянам - в те века жилось не сладко по всей Европе. Но если брать городское население, то при Польше таковое русского происхождения попросту исчезло. После же Переяславской рады русские стали возвращаться не только в Киев, но и оккупировать российские столицы. «При Петре наплыв малороссов мог навести на мысль об украинизации москалей, но никак не о русификации украинцев, на что часто жалуются самостийники», - замечал Н. Ульянов.

Основоположник этнологии Гумилев видит в этом обычный случай неантагонистического преобладания одного из этносов в рамках общего суперэтноса: «В XVIII в. украинское население быстро росло, и в его составе имелось множество пассионариев. Подавляющее большинство украинских казаков было записано в реестр, поэтому возможность сделать карьеру была практически у каждого. Весь XVIII в. украинцы этим и занимались. В итоге дочь царя Петра I Елизавета Петровна вышла замуж за Алексея Разумовского (брак был морганатическим); его брат, Кирилл Разумовский, стал последним гетманом Украины. И хотя при Екатерине II Украина потеряла свое самоуправление, позиции украинцев при дворе поколеблены не были: обязанности великого канцлера империи исполнял граф Безбородко, который сформулировал свое политическое кредо в следующих словах: «Як матушка-царица захоче, так хай и буде». Ни акцент, ни происхождение Безбородко никого не смущали и не помешали ему стать первым чиновником государства. Может быть, эта взаимная терпимость украинцев и великороссов и была важнейшим свидетельством правильности выбора, сделанного на Переяславской раде в 1654 г.».

Кто знает, если бы спонсированные австрийским правительством и польскими ложами украинофилы не стали уводить малороссов от общерусской культуры, их первенствующее положение в империи сохранялось бы и поныне. В любом случае был прав Ульянов, когда, предвидя отказ украинских вождей от общерусской культуры, называл его духовным ограблением украинского народа.

"Ура-Информ"