Без малого 600 лет находился Львов во власти чужестранных королей, но всякий раз, когда владетели галицких земель притязали и на душу народа, львовяне вставали на защиту традиций. Не сломили их и первые в истории Европы концлагеря.

Как ни странно, первым, кому стала помехой историческая память народа, был... основатель Львова Даниил Галицкий. В 1254 году он принял из рук папы вожделенную корону, которую обязался «отработать» тайной подготовкой унии. Разумеется, с этим не могло согласиться галицкое боярство. За что и было «ликвидировано как класс». А в 1256 году Даниил Галицкий уничтожил и бояр болховских – подольский реликт древнего славянства без примеси русов-Рюриковичей.

По требованию папы Иннокентия IV Даниил Романович развязал войну против Орды. Авантюра эта закончилась в 1259 году позорным разгромом. А чтобы новоявленному королю и впредь было не повадно, нойон Бурундай принудил Даниила срыть главнейшие крепости Галицко-Волынской земли: Данилов, Львов, Кременец, Луцк, Владимир.

Как следствие, через 90 лет Казимир Великий без единого выстрела присоединил беззащитное Галицкое княжество к Польше. Выступив таким образом в качестве гаранта его безопасности. 

В результате «дальновидной» евроинтеграционной политики Даниила Галицкого поляки 250 лет как могли изводили во Львове «туземный (по Грушевскому) элемент»: вводили магдебургское право (тогдашний аналог ВТО с привилегиями для польско-немецких товаров и удушением «отечественного производителя»), черту оседлости для коренных львовян и всевозможные виды дискриминации по религиозному признаку. Но и этого было мало – в 1596 году у туземцев решили отнять и родную веру, введя унию.

Народ осознавал, что это тот последний бастион, за которым – потеря национальной самоидентификации. Тут-то и вышли на историческую арену львовские православные братства, до того занимавшиеся преимущественно просветительством в своей православной среде (именно для них издал букварь первопечатник Иван Федоров). «Движение переходит все в более и более широкие круги общества, переносится на улицу, доводя до вооруженных столкновений, – пишет М. Грушевский. – Вопрос о сохранении Православной Церкви получает значение всенародного, национального дела...»

А затем, как в ленинском «Декабристы разбудили Герцена...» и т.д.: «Украинские и белорусские земли покрываются сетью братств. Взамен захваченных униатами церквей и монастырей (собор св. Юра, Почаевская Лавра, София Киевская и несть им числа – Д.С.) усиленно создаются новые... Казачество откликается на религиозно-национальный клич. Из Львова и Вильно центр борьбы за старую религию и национальность переносится в Киев, поближе к казачеству. При его содействии киевское духовенство и мещанство дают отпор униатской иерархии. Киевская Лавра, древний Печерский монастырь под руками таких новых деятелей из Галиции, как Плетенецкий, Копыстенский и др., превращается в крупнейший очаг церковно-национальной деятельности. Рядом с ней в 1625 году основывается братство, в которое казацкий гетман вписывается «со всем войском запорожским».

И даже если профессор Грушевский несколько преувеличил роль львовских православных братств в разжигании пламени религиозно-освободительного восстания, то, видит Бог, они, начавшие свою деятельность «в логове врага», достойны того.

К великому сожалению, этот период оказался для львовян и всех жителей Воеводства Русского (как называлась Галицкая земля в Речи Посполитой) еще не самым драматичным. 

С переходом подкарпатских территорий Польши под власть Австро-Венгрии, реальная власть над «нижним этажом империи» – русинами (самоназвание коренного населения) – оставалась в руках поляков. Как следствие, даже те русины, которые чудом добивались сколько-нибудь заметного положения в обществе, говорили и писали по-польски. Это был единственный путь к получению образования.

По воспоминаниям ректора Львовского университета в 1860-х Якова Головацкого, отец его – униатский священник из русинов – «читал проповеди из тетрадок, писанных польскими буквами. Когда в церкви бывала графиня с дворскими паннами или кто-нибудь из подпанков, то отец говорил проповедь по-польски».

Как водится, с подобным положением вещей отказывались мириться молодые идеалисты. «Пасторалисты, – вспоминает Головацкий учебу во львовской семинарии, – дали себе слово не говорить проповедей даже во львовских церквах иначе, только по-русски. Плешкевич первый приготовил русскую проповедь для городской церкви, но подумайте, якова (какова – ред.) была сила предубеждения и обычая! Проповедник вышел на амвон, перекрестился, сказал славянский текст и, посмотрев на интеллигентную публику, не мог произнести русского слова. Смущенный до крайности, он взял тетрадку и, заикаясь, переводил (на польский язык – ред.) свою проповедь и с трудом кончил оную. В семинарии решили, что во Львове нельзя говорить русских проповедей, разве в деревнях.»

При этом служба в униатских церквях все еще велась на церковнославянском языке – последнем ответвлением единого русского корня, удерживающим галичан от окончательной полонизации.

Перед лицом угрозы исчезновения своей народности, львовский митрополит обратился к властям с просьбой разрешить в народных школах преподавание на местном наречии. Галицкий губернатор Гауер ответил, что такая мера нежелательна по «политическим причинам», поскольку народные говоры галичан являются «разновидностью русского языка». По тем же «политическим причинам в 1837 году был конфискован весь тираж первого литературного сборника на русинском языке «Русалка Днестровая», а еще раньше (в 1822 году) – запрещен ввоз книг из России.

Ассимиляция поляками русинов, которых из без того оставалось к середине века менее двух миллионов, казалась неизбежной. Но вдруг империю потрясла венгерская национальная революция, пробудившая национальное самосознание всего «нижнего этажа империи». А тут австрийцы еще призвали на помощь Николая I.

Так в 1849 году западные русские впервые за полтысячи лет встретились со своими «материковыми» братьями. 200-тысячная армия Паскевича произвела на русинов просто-таки гипнотизирующее действие. Это великое войско могучей державы оказалось своим! Оно говорило на почти местном языке!

Историк Закарпатья Петр Сова свидетельствовал, что и русские солдаты, не ощущая различий между своими говорами и местным, даже перевалив через Карпаты, были все еще убеждены, что они находятся в России, «и спрашивали, где ж будет, наконец, земля неприятельская, мадьярская». Подтверждал эти наблюдения и местный писатель Уриил Метеор: «Свободно разговаривали с Москалями и без затруднения понимали их язык. Они совсем таким образом крестилися и теми же словами молилися, как здешние домородные люди. Выходило, что они одного с нами языка и одной веры» (язык оригинала сохранен – Д.С.).

Получив столь мощный толчок, пробуждение народного самосознания переросло в подлинное национальное возрождение.

Профессор Головацкий принялся за разработку литературного языка на основе галицийского наречия, но вскоре оставил это дело, так как убедился, что приближается к литературному общерусскому языку. «Едва начала Русь в Австрии возрождаться, оказалось, что её литература не ступит ни шагу без словаря Шмидта (русско-немецкий словарь – ред.), что этот словарь русский как для Львова, так и Петербурга, что в нем собраны сокровища действительно литературного, письменного языка», – приводит свидетельства тогдашней галицкой прессы историк Александр Каревин.

Власти даже стали издавать во Львове «Вестник краевого правительства», где указы и распоряжения публиковались на русинском языке.

Отношение австрийского правительства к русскому возрождению начало меняться в 1854 году, когда Россия подверглась англо-франко-турецкой агрессии. Постепенно стали закрываться газеты, выходящие на «московском» языке.

«Что наш язык похож на употребляемый в Москве, в том мы не винны, – оправдывался на заседаниях галицкого сейма униатский священник Иоанн Наумович. – Похожесть нашего языка с московским очевидна, потому что они оба опираются на общие основания и правила». Член рейхсрата Наумович объяснял своим коллегам, что поскольку основной вклад в разработку русского литературного языка внесли малорусы, то, принимая этот язык, «мы берём назад свою собственность. Похожесть нашего языка с языком всей Руси не уничтожит никто в мире: ни законы, ни сеймы, ни министры.»

Но «отбиваться» приходилось не только от чужих. Увидев в 1861 в Петербурге первые номера львовской газеты «Слово» Николай Чернышевский просто-таки пришел в ярость от языка, которым она была напечатана: «Разве это малорусский язык? Это язык, которым говорят в Москве и Нижнем Новгороде, а не в Киеве или Львове». Стремление русинской элиты использовать язык царской России в глазах «революционных демократов» было «сущей реакцией». Головацкому приходилось доказывать, что «галицкие русины не пишут, да и не могут писать по-великорусски по той естественной причине, что не знают великорусского языка... Русины того мнения, что русский книжный язык возник в Южной Руси и только усовершенствован великорусами».

До австрийских властей то же пытались донести и редактор правительственного «Вестника» Николай Устиянович, и львовский униатский каноник Антоний Петрушевич (составитель этимологического словаря всех славянских языков) и многие другие.

Но в Вене не желали слушать никаких доводов. «Рутены не сделали, к сожалению, ничего, чтобы надлежащим образом обособить свой язык от великорусского, так что приходится правительству взять на себя инициативу в этом отношении», – заявил, в конце концов, наместник Франца-Иосифа в Галиции поляк Голуховский.

И «взяли», приступив к созданию руками весьма в том заинтересованных поляков «украинской народности» и ее языка. «Все польские чиновники, профессора, учителя, даже ксендзы стали заниматься по преимуществу филологией, не мазурской или польской, нет, но исключительно нашей, русской, чтобы при содействии русских изменников создать новый русско-польский язык», – вспоминал крупнейший общественный деятель угорской Руси Адольф Добрянский. Подробно суть этой «инициативы» освещена в работах Александра Каревина и Николая Ульянова. 

Именно с того времени берет начало государственная поддержка клеветы на «кацапов» и «москалей» и натравливания на их местных сторонников. «Пустить русина на русина, дабы они сами себя истребили», – формулировал эту политику граф Голуховский. Для этих целей же правительством была создана и получила щедрое финансирование знакомая и нам сегодняшним «Просвіта». Для такого рода «фундацій» даже сочинен был гимн «Мы с ляхами, ляхи с нами! И в прах вражья сила!».

Но добился Голуховский только обратного. Запретом школьного предмета родного языка и введением при этом латинского правописания (т.н. «абецадло») он раздул просто-таки «азбучную войну». Казалось, все общество встало в защиту своего правописания. В конце концов, это вылилось в массовое увлечение русской культурой и языком. Судебный советник Михаил Качковский, «сев на хлеб и воду», все свое жалованье отдавал на «общерусское дело». По его примеру на него отовсюду посыпались взносы от 1 до 300 крон. Вскоре «Общество Михаила Качковского» учредило свои газеты, издательства, культурные центры. Во Львове возникло литературное общество имени Пушкина. По всей Галичине проводились Дни русской культуры. Интеллигенция несла томики Пушкина в народ, сельские общины ставили Александру Сергеевичу памятники. Столь же динамично шло возвращение униатов в православие (на великие праздники до 400 Крестных ходов прорывалось через австрийскую границу в Почаевскую Лавру). При каждом удобном случае галичане демонстрировали свою «русскость». После разгрома в России польского восстания 1863 года, когда в Австрии был объявлен траур по погибшим повстанцам, русины устроили грандиозный «русский бал» в честь победы!

"Ура-Информ"