28 октября группировка войск противника под командованием генерал-лейтенанта Эриха фон Манштейна в составе 11-й немецкой армии и частей 3-й румынской армии прорвала Ишуньские укрепления и вторглась на территорию полуострова. Разбитые части советских 51-й и Приморской армий поспешно отступали: первая - в направлении Керчи, вторая - на Севастополь. Руководство республики было эвакуировано в Краснодар, а затем перебралось в Сочи. В эти же дни к местам расположения в соответствии с заранее разработанным планом выдвинулись и большая часть партизанских отрядов, штабы районов и главный штаб. К партизанам присоединилось также значительное количество отставших от своих частей военнослужащих, которые частично вливались в уже существовавшие отряды, а частью образовывали новые. В результате в ноябре 1941 года в Крымских горах действовали 27 партизанских отрядов общей численностью 3,456 человек (из них около тысячи - военные). В тылу врага разворачивалась масштабная партизанская война. О её размахе лучше всего сказал командующий немецко-румынскими силами, будущий фельдмаршал Манштейн: "Партизаны стали реальной угрозой с того момента, когда мы захватили Крым (в октябре-ноябре 1941 года). Не может быть сомнения, что в Крыму существовала весьма разветвлённая партизанская организация, которая создавалась долгое время. Тридцать истребительных батальонов... представляли собой лишь часть этой организации. Основная масса партизан находилась в горах Яйла. Там, вероятно, с самого начала было много тысяч партизан...".

В полосе действия 11-й армии довольно быстро возникла целая система антипартизанских мероприятий, которая затем была использована во всей немецкой армии на Восточном фронте. Первоначально задачи борьбы с партизанами были возложены Манштейном на начальника его контрразведки, однако командующий "очевидно, не был удовлетворён... предпринятыми его войсками мерами по ликвидации угрозы со стороны партизан". Уже 29 ноября 1941 года Манштейн отдаёт приказ "Об организации и методах борьбы с партизанами" - создаётся специальный штаб по организации антипартизанских действий под руководством майора генштаба Стефануса. Нередко для борьбы с партизанами немцам приходилось привлекать ещё более значительные силы, как это было, например, в ходе декабрьских боёв в лесах госзаповедника, когда им так и не удалось уничтожить центральный штаб партизан, а также во время так называемого большого прочёса в июле 1942 года, когда против партизан были задействованы до 20 тысяч военнослужащих немецких и румынских частей и крымскотатарские добровольцы. Характерно, что немцы почти вдвое преувеличивали количество партизан, скрывавшихся в Крымских горах (Манштейн полагал, что в горах находится около 6 тыс. партизан), - это также говорит об интенсивности партизанских действий. Согласно донесениям штаба Мокроусова, за два месяца боёв партизанами было уничтожено более 600 солдат и офицеров противника.

Тем не менее партизанам пришлось не легче, чем тем, против кого они боролись. Дело здесь было не только в том, что командование 11-й армии быстро оценило размах угрозы и организовало активное противодействие партизанам. Уже в начале оккупации партизаны столкнулись с большими трудностями. Местность, хотя сильно пересечённая и покрытая лесом, в действительности не представляла надёжного укрытия, будучи небольшой по площади и насквозь прорезанной дорогами. Отрядам, состоявшим преимущественно из невоенных, пришлось вести боевые действия высокой интенсивности с хорошо подготовленным и оснащённым противником, вовсе не походившим на врангелевскую "стражу" периода гражданской войны.

Ещё одним исключительно важным фактором, осложнившим деятельность партизан, стало внезапно проявившееся и непрогнозированное ранее отношение определённой части местного населения к оккупантам, это касалось не только отдельных лиц, но целых групп. В частности, Манштейн в своих воспоминаниях отмечал следующее: "Татары сразу же встали на нашу сторону. Они видели в нас своих освободителей от большевистского ига, тем более что мы уважали их религиозные обычаи. Ко мне прибыла татарская депутация, принёсшая фрукты и красивые ткани ручной работы для освободителя татар "Адольфа эфенди". Такие дружественные встречи имели место по всему Крыму, например, командир (затем боец) Судакского партизанского отряда Э. Юсуфов в своём донесении сообщал: "При оккупации немецкой армией Крыма, в частности, Судакского района, по данным разведки, в деревнях: Ай-Серез, Ворон, Шелен, Кутлак, в особенности в Отузах, со стороны большинства населения была организована специальная встреча немцам. Встреча совершалась букетами винограда, угощением фруктами, вином. В это число деревень можно отнести и деревню Капсихор...".

О причинах, толкнувших значительную часть крымскотатарского населения к сотрудничеству с немцами, написано достаточно много, однако наиболее красноречиво об этом свидетельствуют немецкие документы: "До 1926-1927 годов Советы как-то считались с татарскими традициями, - сообщалось в одном из донесений, - но после того, как сюда начали поселяться евреи, татары начали протестовать, а это вызвало подавление татарских элементов, и особенно за то, что они упорно держались своей веры, языка, своей культуры, своего уклада жизни. Их религиозная деятельность беззастенчиво подавлялась. Это всё является, - делал вывод автор донесения, - главным основанием того, что татары, в своей широкой массе - крестьянское население, были чужды большевизму, а власть имущие советские господа считали их людьми низшего сорта". Манштейн, как и другие немецкие источники, изображает дело таким образом, что местные деятели из числа крымских татар сделали первый шаг навстречу "освободителям", однако, судя по всему, этому предшествовала определённая агентурная работа сторонников германской ориентации в крымскотатарской среде, прежде всего в эмиграции. Так или иначе, но командование 11-й армии незамедлительно воспользовалось ситуацией, понимая, что она ценна не только созданием дружественной атмосферы для немецких войск, но и возможностью использовать это дружеское отношение в борьбе с противником. О том, какое это имело значение, говорит то обстоятельство, что зона непосредственной дислокации партизанских отрядов находилась на территории Алуштинского, Балаклавского, Бахчисарайского, Зуйского, Карасубазарского, Куйбышевского, Старокрымского, Судакского, Ялтинского и части Симферопольского районов, где как раз и была сосредоточена основная часть крымскотатарского населения. Со своей стороны, германское командование предприняло оперативные меры для того, чтобы расположить крымских татар к сотрудничеству. В одном из первых приказов Манштейна после вступления частей его армии в Крым говорилось: "Всем задействованным войскам против партизан ещё раз довести до каждого, что в этом деле важна помощь гражданского населения, особенно татар и мусульман, ненавидящих русских... Для этого необходимо не допускать каких-либо неоправданных действий против мирного населения. Особенно требуется корректное обращение по отношению к женщине. Необходимо постоянно уважать семейные традиции татар и мусульман и их религию. Также требую неукоснительного уважения к личному имуществу, сохранности скота, продовольственных запасов сельских жителей". Вскоре при помощи немецкого военного руководства активисты коллаборационистского движения развернули деятельность по формированию органов национального самоуправления, вовлекая в неё всё более широкие слои населения.

Эта ситуация оказалась полной неожиданностью для руководства Крымского обкома ВКП(б) и для непосредственного командования партизанскими силами в Крыму. Вскоре начались и другие трудности.

Уже первые дни партизанской деятельности показали, что далеко не всё соответствует заранее разработанной стратегии. Стремительный прорыв немцами перекопских укреплений привёл к тому, что из 29 отрядов четыре вообще не вышли к местам дислокации (Красноперекопский, Лариндорфский, Фрайдорфский и отряд работников НКВД, из которого явился только штабной комендантский взвод). Не появился в лесу ни один созданный Геновым из жителей крымскотатарских сёл отряд в зоне 2-го района. Не пришли и некоторые из партизанских руководителей, в частности, комиссар 4-го района М. Селимов, отозванный в последний момент в распоряжение обкома. Забазировавшиеся отряды сразу же столкнулись с дезертирством, которое иногда принимало массовый характер. Бывший боец, впоследствии комиссар 6-го партизанского отряда А. Сермуль рассказывал, что около трети списочного состава 3-го Симферопольского отряда не выразили желания идти в лес и вернулись домой уже с места сбора отряда 1 ноября 1941 года. Столкнувшись с трудностями, часть партизан решила пробиваться к Севастополю, часть просто расходилась по домам. Некоторые дезертиры переходили на службу к оккупантам, становясь проводниками, полицейскими. Иногда дезертирами оказывались довольно высокопоставленные партизанские руководители. Например, начштаба 5-го района Иваненко, начальник комендантского взвода центрального штаба Лукин, начштаба Бахчисарайского отряда Достмамбетов, командир группы 2-го Симферопольского отряда Сайдашев, комиссар Судакского отряда А. Измаилов, комиссар Балаклавского отряда Беткелиев, командир Кировского отряда Алдаров. Известны случаи ухода из мест расположения целыми отрядами. Достаточно хорошо известна благодаря докладной записке, которую оставил разведчик-связист этого отряда

Б. Османов (в дальнейшем видный деятель крымскотатарского национального движения, отец Ю. Османова, лидера НДКТ, погибшего в 1993 году), история исчезновения Куйбышевского отряда. Из неё явствует, что 1 ноября 1941 года Куйбышевский партизанский отряд, созданный на основе районного истребительного батальона, в составе 115 человек (не менее 100 человек татар, человек 6 русских, остальные других национальностей) под командованием инструктора РК ВКП(б) Ибраимова, начштаба, председателя Куйбышевского райсовета Аметова, комиссара отряда, замдиректора Фотисальской МТС Макьянова вышел к месту своей дислокации. "Отряд имел очень богатые базы. Мука, макароны, а также медикаменты могли бы обеспечить года на два весь контингент отряда... - сообщал Османов. - Командир отряда Ибраимов при первых же орудийных выстрелах из деревни Ангигуль бросил отряд и ушёл в деревню, объявив партизанам, что кто желает, пусть идёт домой: "Я хорошо знаю, какой немец - в 1918 году прошёл отсюда со своими орудиями, грозной техникой. А сейчас нам тем более не удержать его с нашим вооружением". С его уходом ушли более 50 человек, частично разграбив базы отряда. После него командиром отряда стал Меджметдинов - работник милиции. (...) Командование отрядом... неофициальным путём отдало приказ всем желающим возвратиться домой, что ускорило разгром отряда немцами, так как все неблагонадёжные лица, возвратившись, связались с немцами и указали им пути подхода... Работа среди партизан не велась. 13 ноября 1941 года немцы внезапно напали на отряд, застав врасплох бойцов. Работники штаба в этот момент оказались в стороне с группой красноармейцев, желая вместе с ними пробиться в Севастополь. Отряд бой не принял, за исключением меня, Лазинского, Супруна и Бекирова. После этого Куйбышевский отряд больше не собирался. ...Я имел связь со всеми отрядами Крыма и узнал, что ни в одном из них не имеется ни одного партизана из Куйбышевского отряда".

Аналогичная история произошла и с партизанским отрядом, созданным из жителей деревни Стиля.

В своём донесении Мокроусов называет общую цифру дезертировавших - 1200, сообщая, что в первые два месяца дезертировал 891 человек, "в основном татары". Информация о том, что дезертировали главным образом татары, содержится в нескольких документах. Об этом, в частности, говорит И. Вергасов, командир 4-го района, в беседе с секретарём обкома Булатовым после эвакуации на Большую землю. На вопрос секретаря обкома, сколько в 4-м районе было татар, Вергасов отвечает: "Всего татар было 130 человек до слияния с 5-м районом (оно произошло в марте 1942 года). Татары пятого района никакими боевыми действиями не занимались, никакие операции не производили, за исключением некоторых. Уже при мне дезертировало 40 человек, при этом ушла основная масса татар. Остались 2-3 человека. Из 40 человек дезертиров было 30 татар, главным образом в Балаклавском отряде". Надо думать, речь идёт о дезертирстве из двух отрядов 5-го района, влитых в 4-й район. О дезертирстве партизан-татар из отрядов своего, 4-го района, Вергасов не сообщает.

Аналогичную картину рисует в своей докладной записке и замначальника ОО центрального штаба Попов: "Когда мы первые дни находились в лесу, то в отдельных партизанских отрядах было большое количество татар. Например, в Алуштинском районе (здесь не вполне ясно, идёт речь об Алуштинском партизанском отряде или о 3-м районе, в который входил этот отряд. - Авт.) их было до 100 человек, но в результате татары дезертировали из отрядов". Действительно ли дезертирство приняло особый размах именно среди крымских татар? Документы не дают возможности ни подтвердить, ни опровергнуть приведённые сведения - у нас нет списочных данных по национальному составу дезертиров. А. Сермуль говорит, что из Симферопольского отряда дезертировали "как татары, так и русские".

И всё же с большой долей вероятности можно предположить, что партизаны-татары оказывались более склонными к дезертирству. Во-первых, потому что в отношении крымских татар оккупационными властями проводилась специальная политика, велась агитация и, во-вторых, потому что в отличие от весьма значительного количества нетатар дезертирам-татарам было куда идти - они представляли собой местное население, в то время как нетатары были либо выходцами из других районов Крыма, либо вообще военными, отбившимися от своих частей или попавшими в окружение. В отличие от всех других у татар был реальный выбор - уходить или оставаться.

Ещё одну причину массового ухода крымских татар из отрядов приводит секретарь Судакского райисполкома, комиссар 1-го района, затем Судакского отряда А. Османов: "Второй причиной ухода партизан из отряда, - сообщает он в докладной записке, - в особенности из татар, считаю, что примерно в весенние месяцы к татарским товарищам партизанам не было никакого доверия. Следили за каждым партизаном, часто упрекали их дезертирами, курултайщиками, предателями и т. д. Вследствие такого положения только в мае месяце из ушедших из отряда 21 человека - 9 татар". Весной 1942 г. национальная рознь проникла уже в сами партизанские отряды и также провоцировала дезертирство.

Ещё в большей степени, чем дезертирство, ущерб партизанскому движению нанесла потеря партизанскими отрядами продовольственных баз в конце 1941-42 годов. Собственно, в конечном итоге это вызвало трудности с продовольствием, переходящие в голод, и спровоцировало дезертирство из отрядов в столь широких масштабах. Согласно данным Мокроусова, базы закладывались из расчёта на питание 5-6 тысяч человек сроком до полугода. Однако уже к началу 1942 года базы были в основном потеряны. И. Вергасов объяснял это преступной халатностью ответственных за базирование лиц: "Беда в том, что подбор людей, которые занимались базами, со стороны райкомов и районных отделений НКВД был не партийный, а зачастую предательский. Чем иным можно объяснить такие факты, как: базы располагались близко к сёлам, имели хорошие подъезды для автотранспорта, а люди, которые заготовляли, в основной массе бежали в первые дни оккупации". Разгром баз облегчался тем, что большое количество продуктов не было увезено глубоко в лес, а сосредоточено на так называемых перевалочных базах вблизи дорог.

Вместе с дезертирством и разграблением продовольственных баз партизанам пришлось столкнуться и с фактами прямого сотрудничества представителей местного татарского населения с оккупантами. Проводник-татарин, идущий во главе немецкого или румынского подразделения к расположению отрядов, - вот картинка, без которой не обходятся ни одни партизанские воспоминания о первых днях борьбы в Крыму. "Они, - говорится о крымских татарах в одном из немецких документов, - оказали неоценимую помощь как разведчики, проводники и знатоки страны". Справедливости ради нужно отметить, что проводниками служили не только татары, среди них попадаются и славянские фамилии (Налимский, Лазарев, Коневец).

И всё же татар было больше - их было больше в национальной структуре предгорного населения. "В нападении на партизанские отряды, - докладывал замначальника особого отдела Центрального штаба Попов, - большую роль всегда играют местные татары, которые, хорошо зная лес, дороги и тропы, являются проводниками и всегда приводят с той стороны, откуда их меньше всего ожидали". Проводники сыграли ключевую роль в разгроме немцами подразделений 48-й кавалерийской дивизии, которая прикрывала отход от Перекопа основных частей 51-й и Приморской армий. Последний бой разрозненные остатки дивизии дали в окрестностях Алушты 6 ноября 1941 г. "Целый день 6 ноября, - сообщал в своём рапорте военком дивизии, - мы дрались и скакали от рубежа к рубежу. Последний рубеж в районе деревни Куру-Узень мы удерживали до 16.00. К этому времени татары-предатели из деревни Казанлы вывели к нам в тыл автоматчиков, и создалось такое положение, при котором 68-й кавполк, прикрывавший дорогу Ускут-Карасубазар, оказался совершенно от нас отрезанным". Обращает на себя внимание то, что современники почти всегда говорят, будто помощь, которую получали оккупанты, предлагалась добровольно. Ещё одна форма сотрудничества с оккупантами - разведка дислокации партизанских отрядов, которую осуществляли местные жители по заданию оккупантов под видом пастухов, собирателей ягод, заготовителей леса. Это заставляло партизан подозревать в каждом крымском татарине, появившемся в лесу, вражеского агента. Информирование о партизанских отрядах было поставлено настолько широко, что уже менее чем через месяц после занятия Крыма немецкий штаб по борьбе с партизанами был прекрасно осведомлён о местонахождении центрального штаба Мокроусова.

Ещё одним проявлением враждебности были, как это ни прискорбно, нападения на советских военнослужащих, отставших от своих частей в ходе отступления, на разведчиков и десантников, забрасывавшихся в Крым в ходе Керченско-Феодосийской десантной операции. Наряду с теми жителями татарских деревень, которые оказывали помощь выходившим из окружения, заблудившимся красноармейцам в ноябре 1941 года, были и такие, кто совершал убийства советских военнослужащих с последующей передачей доказательств содеянного немецким властям. Бывший боец 3-го Симферопольского, впоследствии командир 6-го отряда Н. Дементьев рассказывал автору этих строк о том, что во время отступления к Севастополю группа морских пехотинцев, в которую он входил, получала продовольствие и сведения об обстановке у местных жителей - крымских татар. В то же время он приводит факт убийства двух краснофлотцев в одной из предгорных крымскотатарских деревень, когда зашедшие отдохнуть моряки были убиты во сне, а их головы с надетыми бескозырками были преподнесены на подносе командиру вошедшей в село немецкой воинской части. Если в ноябре 1941 г. такие случаи были сравнительно редки, то в ходе Керченско-Феодосийской десантной операции они становятся широко распространённым явлением. Известно о гибели нескольких разведгрупп, пришедших в сёла и убитых местными коллаборационистами. Об этом сообщал, в частности, Э. Юсуфов: "В Шелене жгли парашютистов, в Вороне жгли в январе 12 красноармейцев из морского десанта, когда жгли этих красноармейцев, участвовали люди из дер. Ворон, Шелен, Капсихор, Ай-Серез. Население этих деревень при встрече с десантниками и партизанами в лесу сразу заявляло, чтобы те сдавались в плен. Высадку десанта в Новый Свет заметили кутлакские люди, которые заявили об этом в немецкий штаб и в уничтожении этого десанта принимали самое активное участие. Были случаи, когда пойманных красноармейцев раздевали догола, а в Таракташе один татарин убил краснофлотца и одежду взял себе...". Сохранилось донесение о том, как уничтожили разведгруппу сержанта Юргенсона в деревне Ворон: "9 января 1942 года в районе г. Старый Крым отдельным парашютным батальоном Крымского фронта была выброшена спецгруппа парашютистов под командой сержанта К. П. Юргенсона. Грузовые парашюты унесло за Агармыш, и группа осталась без радиостанции, продовольствия и боеприпасов. 10 суток 12 парашютистов пытались найти партизан или перейти линию фронта, но выполнить это не удалось. "НЗ" закончился, и Юргенсон решил спуститься к морю достать продуктов. Зашли (мокрые, голодные, измученные) в крайний от гор дом в деревне Ворон и попросили продать еду. Хозяин пригласил в дом обогреться, а дочерей отправил за полицией. Дом был окружён самооборонцами из села. Послали в Кутлак за немцами, но те ехать отказались: "Делайте с ними, что хотите". К вечеру в Вороне собралось до 200 татар из Ай-Сереза, Шелена. Десантники отстреливались. Тогда татары решили сжечь их живьём. К татарам прибыла подмога ещё из Капсихора. Общиной решили собрать хозяину дома деньги на строительство нового дома, собрали в сёлах керосин, мазут, солому и дом сожгли. Все десантники сгорели или задохнулись в дыму, отстреливаясь до последнего патрона".

Главной проблемой для партизанского и армейского руководства стало появление в крымскотатарских деревнях организованных немцами вооружённых подразделений. "В борьбе с партизанами, - свидетельствовал в 1945 г. Манштейн, - у нас было много помощников. В горах Яйла в Крыму есть... недоступные места, где скрывались партизаны. Но мы не могли до них добраться, так как у нас не было подготовленных для этого войск. Единственное, что мы могли предпринять, - это попытаться заморить партизан голодом, не давая им возможности совершать налёты на татарские деревни и пополнять свои запасы продовольствия. С этой целью мы вооружили татар, чтобы с нашей точки зрения сделать их деревни надёжными.

В этом нам помогали органы СД. Татары действовали вместе с нами при поисках складов продовольствия партизан". Отряды самообороны начали формироваться согласно приказу начальника штаба 11-й армии "О самообороне населения против партизан". В приказе, в частности, определялось, что "борьба против партизан должна предусматривать уничтожение продовольственных складов и складов боеприпасов. В этих случаях партизаны будут вынуждены получать помощь в населённых пунктах, зачастую применяя силу. Население вынуждено будет обороняться, в том числе и с помощью немецких войск, находящихся в этих районах. В населённых пунктах, далеко расположенных от немецких войск, нужно организовать самооборону". И что "в борьбе с партизанами хорошо зарекомендовали себя татары и мусульмане, особенно в горах, сообщая о партизанах и помогая их выследить. Из этих слоёв населения необходимо привлекать людей для дальнейшего сотрудничества и особенно активного сопротивления партизанам в получении ими продовольствия". Формирование таких отрядов возлагалось на командование армейских корпусов и дивизий, служба в этих подразделениях считалась почётной и не оплачивалась, служащие в них носили гражданскую одежду или советскую военную форму без знаков различия и белую повязку с надписью "на службе германского вермахта" на рукаве. Командир и комиссар 3-го района Г. Северский и Никаноров в 1942 году сообщали: "С первых дней оккупации немецкими войсками Крыма резко оживили свою деятельность буржуазно-националистические и уголовные элементы, особенно в населённых пунктах с татарским населением... Эти лица принимали активное участие в организации добровольческих отрядов местной самообороны, в организации карательных отрядов для борьбы с партизанами. Особенно интенсивно эта работа проводилась в прилесных и горных районах Крыма. К концу декабря им удалось завербовать в эти группы, отряды до 14 тысяч человек из татарского населения, главным образом из мужчин призывного возраста".

Особенно досаждал партизанам отряд, который одним из первых был образован в деревне Коуш Куйбышевского района. Этот населённый пункт играл стратегическую роль, глубоко вклиниваясь в горно-лесную зону как раз на стыке 3-го и 4-го партизанских районов. Он оказался весьма удобным опорным пунктом для развёртывания антипартизанских операций в лесах госзаповедника, где до февраля 1942 года располагался штаб Мокроусова. После первых же столкновений с партизанами немцы укрепили подходы к деревне земляными дотами и кое-где минировали подступы к ней. Первоначально коушский отряд насчитывал 80 человек, затем вырос до сотни, став основой для развёртывания в этом населённом пункте "роты татарской самообороны". В январе 1942 года командование 11-й армии провело реорганизацию подразделений "самообороны". Она была вызвана высадкой советских десантов под Керчью и Феодосией и связана с намерением использовать крымских татар в составе регулярных армейских частей. Согласно немецким документам, в январе 1942 года в 203-х населённых пунктах и пяти лагерях военнопленных было набрано 9255 крымских татар, из которых 8684 человека, признанных годными, были направлены в части вермахта, штурмующие Севастополь, и на Керченский фронт. Одновременно Айнзацгруппа "Д" создала 14 "татарских рот самообороны" в составе 1632 человек, на которые были возложены задачи активного поиска партизанских отрядов, осуществление карательных экспедиций и даже боевые действия против советского десанта в районе Судака. Эти подразделения создавались и действовали под непосредственным руководством СД.

В отличие от существовавших параллельно отрядов самообороны, "привязанных" к своим деревням, роты можно было использовать гораздо шире. Служащие "татарских рот" имели статус, равный статусу "военнослужащих вермахта", носили немецкую военную форму, получали жалование и специальные земельные наделы. Несмотря на то, что крымские татары составляли основную часть военнослужащих этих подразделений и сами они официально назывались "татарскими", иногда в их создании принимали активное участие и нетатары. Так, известно, что созданием таких частей в Карасубазаре и окрестностях занимался некто Яблонский, активную роль в создании коушанского отряда играл бывший шахтёр бешуйских угольных копей Лазарев, а евпаторийское подразделение создавал знаменитый впоследствии деятель РОА В. Мальцев. То обстоятельство, что организованные подразделения подобного рода не создавались из представителей каких-либо других национальностей Крыма, способствовало росту неприязни к крымскотатарскому населению в целом со стороны партизан.

Таким образом, к февралю 1942 года вооружённый контингент крымских татар состоял из тех, кто непосредственно находился в частях 11-й армии и ротах СД (10 316 человек), участников иррегулярных отрядов самообороны, числившихся "на службе германского вермахта" (около 4000 человек), и около 5000 резервистов, то есть всего чуть более 19 тыс. человек. При этом партизан в это время находилось в лесу чуть больше 3 тыс. человек. С января 1942 года партизанам противостояла по существу новая организованная сила. "Вооружённые татары куда опаснее немцев... и румын", - доносил на Большую землю командир

2-го района И. Генов. Если в ноябре-декабре 1941 года участие самооборонцев в боях с партизанами было эпизодическим, то, по крайней мере, со второй половины января по июль 1942 года именно они становятся ключевой антипартизанской силой оккупационных властей, поскольку почти все боеспособные немецкие и даже румынские части были в этот период задействованы против Севастополя и на вновь образовавшемся на Керченском полуострове Крымском фронте.

Ещё одной ключевой миссией "самообороны" становится расправа над немногочисленными селениями, поддерживавшими партизан. Зимой и весной 1942 года самооборонцы принимали активное участие в карательных экспедициях против таких сёл, а часто действовали самостоятельно. Из доклада командования 2-го района: "Некоторые населённые пункты, как Айлянма, Чермалык, где население оставалось верным советской власти, татарами были сожжены, а часть жителей, включая детей, была расстреляна". То же самое происходило и в лесах госзаповедника, где партизан поддерживали посёлок шахтёров Бешуйских угольных копей Чаир и греческая деревня Лаки. Здесь в обоих случаях отличился отряд самооборонцев деревни Коуш, на основе которого в январе 1942 года была сформирована 9-я "татарская рота". "Когда татары села Коуш, - доносил замначальника особого отдела центрального штаба Попов, - узнали о связи жителей посёлка Чаир с партизанами, то они вместе с немцами пришли в посёлок, сожгли все жилые и нежилые постройки, разграбили всё имущество, а мужчин 18 человек и одного ребёнка в возрасте 3-х лет расстреляли...". Здесь проявился характерный для самооборонцев "почерк" в расправах с захваченным противником - сожжение. В одном из домов Чаира на излечении находились два тяжелораненых партизана Красноармейского отряда, которых каратели запретили выносить, и они погибли в огне. Особую роль в трагедии Чаира сыграл коушский коллаборационист Смаил Ягъя. Вскоре настал черёд деревни Лаки. Это село, где жили преимущественно греки, активно помогало Бахчисарайскому партизанскому отряду, которым командовал М. Македонский - тоже грек. В значительной степени именно благодаря этой помощи Бахчисарайский отряд имел наименьшие потери от голода и сохранял высокую боеспособность. 24 марта 1942 года в село явились коушанские добровольцы и немцы, которые согласно записи в дневнике Бахчисарайского партизанского отряда: "сожгли дотла всю деревню, разрушили школу, клуб, здание сельсовета, магазин, жилые постройки колхозников и даже церковь, а 16 женщин, стариков и детей, в том числе Елену Гавалло с её 8-месячным ребёнком, расстреляли. Трупы расстрелянных бросили в один из погребов, облили бензином и сожгли". Таким образом, к весне 1942 года благодаря активной помощи вооружённых коллаборационистов небольшая местная база партизанских отрядов была полностью подорвана.

Немецкий документ свидетельствует: " Немецкие воспитатели говорят, что татары очень горды тем, что им доверяется такая служба... Они гордятся тем, что носят немецкую форму ...". Выступая 24 мая 1942 года в рейхстаге, Гитлер в своей речи заявил, что "в частях германской армии наряду с литовскими, латышскими, эстонскими и украинскими легионами принимают участие в боях с большевиками также татарские вспомогательные войска... Крымские татары всегда отличались своей военной доблестью и готовностью сражаться. Однако при большевистском господстве им нельзя было проявить этих качеств... Вполне понятно, что они плечом к плечу стоят с солдатами германской армии в борьбе против большевизма".

Ещё в начале 1942 года на территории рейхскомиссариата немецкие военные власти начали организовывать из местного населения вспомогательные полицейские батальоны "Schuma". В июле 1942 года после полного установления немецкого господства в Крыму было решено создать такие батальоны и здесь на основе существовавших рот. Батальоны задумывались как оперативные подразделения для борьбы с партизанами, в отличие от рот самообороны более мобильные и мощные. Эти подразделения активно действовали против партизан во второй половине 1942-1943 гг. С лета 1943 года в связи с изменением ситуации на советско-германском фронте после Сталинграда и Курска, а также в результате деятельности Крымского штаба партизанского движения по разложению коллаборационистских воинских формирований часть военнослужащих этих батальонов стала переходить к партизанам.

Ответственность за непосредственное разграбление баз партизаны также возлагали на местное татарское население, поскольку, с одной стороны, немцев к базам часто выводили местные крестьяне, которых привлекали к закладке, а с другой - вывоз продуктов из леса с захваченных партизанских баз также осуществлялся жителями деревень под охраной немецких или румынских войск. Из докладной записки зам. начальника Особого отдела центрального штаба Попова: "Основные продовольственные базы партизанских отрядов были разграблены в декабре месяце 1941 года, главным образом благодаря предательству со стороны татар, которые являлись не только проводниками немецких войск, но и сами принимали активное участие в разгроме продовольственных баз. В Алуштинском отряде к организации продовольственных баз были привлечены татары, которые в начале ноября месяца их предали, и отряд всё время находился без продовольственной базы". Как именно происходило разграбление баз отрядов, сообщает Вергасов: "Противник уже 10-13 ноября стал с помощью предателей организовывать удар по самому чувствительному месту - на продовольственные базы. Бахчисарайский отряд подвергся нападению, принял двухдневный бой (убито противника 36 человек, своих потеряли 11 человек), но базу противник забрал и под своей охраной разрешил грабить местному населению, выпустив листовку, что население осталось голодным из-за партизан. Ак-Ганзейский отряд без боя потерял свои базы к 25 ноября. Красноармейский вообще не имел своих баз. Уже в конце ноября три отряда остались без питания". Подобное происходило повсеместно.

Таким образом, схема действий оккупантов против партизанских баз была следующей: разведка, оттеснение отрядов от баз, передача имущества баз населению. Насколько добровольным было участие населения в вывозе продуктов из леса, мы не знаем, высказывалось мнение, что немцы "насильно" заставляли население грабить партизанские базы, но это утверждение не находит документального подтверждения - как правило, немцы действовали методом агитации. Очевидно только, что организация и инициатива в разграблении партизанских баз принадлежала немецким военным властям, а население "подтягивалось" в качестве исполнителей. То есть непосредственный вывоз продуктов осуществлялся именно населением. Об этом, в частности, говорит в своём донесении от 2 ноября 1942 года Э. Юсуфов: "...Базы Судакского отряда были разграблены гражданами окружающих деревень (Ай-Серез, Ворон, Шелен, Кутлак, Отузы, Суук-Су и Судак), а 28 июля были взяты барашки нашего отряда и распределены: 100 голов деревне Ворон, часть Ай-Серез и воинским частям. Делилось, главным образом, среди активных проводников и антисоветских элементов, служивших у гестаповцев".

Ситуация с продовольственными базами уже в январе 1942 года оценивалась партизанским командованием как катастрофическая. В результате декабрьских боёв в лесах госзаповедника, где дислоцировались отряды 3-го и 4-го районов и Центральный штаб, было уничтожено, согласно "Докладной записке" Мокроусова, 60-80% всех баз. К этому следует добавить потерю в декабрьских боях большей части денежных средств отрядов, что сделало невозможным компенсировать деньгами продовольствие, которое партизаны должны были добывать у населения. В другом донесении Мокроусов сообщает, что к январю 1942 года все отряды 3-го и 4-го районов, кроме Евпаторийского и Ак-Мечетского, баз не имели. Немногим лучше было положение и в других районах: 5-й район лишился своих баз уже в ноябре 1941 года. По сообщению бывшего начштаба И. Сметанина, эти базы выдал предатель Ибрагимов, который как раз и занимался их закладкой. Здесь положение было самым тяжёлым; отряды 1-го района потеряли свои базы в феврале, будучи вытесненными из зоны своих действий во 2-й район. Относительно более благоприятная ситуация с базами сложилась в отрядах 2-го района отчасти благодаря тому, что закладкой там занимался опытный человек И. Генов, но главным образом, по-видимому, потому что население окрестных деревень этого района было неоднородным в национальном отношении и вследствие этого не подвержено в такой степени немецкой агитации, как в деревнях, окружавших отряды 3-го, 4-го и 5-го районов. В январе 1942 г. отряды 2-го района заняли ряд населённых пунктов и до апреля обеспечивали себя продуктами. Однако и отрядов здесь было больше всего, к тому же второй район должен был делиться своими продуктами с голодающими; сюда же вскоре передислоцировался и штаб во главе с Мокроусовым, так что к апрелю 1942 года забазированных продуктов практически не осталось и здесь.

Это привело к возникновению и распространению в большинстве отрядов голода, который стал настоящим кошмаром для партизан. Вначале люди пробавлялись охотой на диких животных, но они были очень быстро выбиты, тогда в ход пошли корешки, древесная кора, мох, шкуры и останки ранее павшего скота, которые выкапывали из-под снега. Бойцы варили и ели кожаные постолы, ремни, хлеб в виде сухарей - основной и элементарный продукт питания - стал настоящей роскошью, часто партизаны не видели его неделями, то же можно сказать и о соли. Начались случаи смерти на почве истощения, которые к весне 1942 года приобрели массовый характер. Сегодня можно только приблизительно оценить размеры этой трагедии. По отчёту о боевых действиях партизан Крыма за 11 месяцев 1942 года (до декабря, т.е. без двух месяцев 1941 года), потери партизан их командованием оценивались в следующих цифрах: убитыми - 398 человек, пропавшими без вести - 473, умершими от голода - 473 человека, то есть умерло больше, чем было убито в боях. Сходная картина вырисовывается и из отчёта И. Вергасова: к июлю в отрядах 4-го и 5-го районов умерло более 150 человек - это также больше, чем отряды этих районов потеряли убитыми в боях, таковых было 120 человек. По другим данным, только зимой 1942 г. в отрядах 3-го, 4-го, 5-го районов умерло от голода до 400 чел.

Эта цифра, судя по всему, ближе к истине. В некоторые дни этого кошмарного времени смертность в отрядах 3-го района, например, достигала 30-40 человек в день. Это заставило командира партизанских отрядов Крыма полковника М. Лобова, который сменил Мокроусова в июле 1942 года, написать в отчёте о результатах боевых действий, что "в 3-м районе дошло до катастрофы. Там голодной смертью умерло 362 человека, и в 11 случаях были факты людоедства". Следует заметить, что донесение Лобова - единственный источник, который называет такое количество фактов людоедства (под людоедством нужно понимать использование в пищу частей трупов убитых в боях или умерших людей, то есть трупоедство), в других документах фигурирует только один эпизод, но он сам по себе достаточно красноречиво иллюстрирует ужасающую картину голода в партизанских отрядах. Об этом автору в 2004 году рассказал боец-разведчик 3-го Симферопольского отряда, впоследствии комиссар 6-го отряда А. Сермуль: "В 42-м году, зимой, немцы с добровольцами крепко зажали отряд (нашей группы там в это время не было, мы находились при Северском в штабе района) в т. н. "Мокром лагере". Был тяжелейший бой, в результате которого было убито 10-12 человек, отряд окружили, и он пробивался с боем. Немцы захватили лагерь, в том числе санитарный шалаш (мы жили тогда не в землянках, а строили шалаши), убили раненых, шалаши подожгли и трупы туда побросали. Во время боя от отряда отбилась группа - четыре человека, фамилии двоих я помню, потому что их лично знал, один из них - старший политрук по званию, до войны был комиссаром подводной лодки, а второй - боец из нашей разведгруппы. Они трое суток блукали по лесу, искали своих, пришли на это погорелое место и от запаха горелого мяса из-за голода просто обезумели. Стали ножами резать эти трупы обгоревшие и есть. Может быть, об этом бы никто не узнал, но они ещё с собой в отряд части этих трупов притащили. Ну, когда об этом стало известно, Макаров с Чукиным и Шагибовым - начальником разведки - приняли решение расстрелять их. Больше таких случаев, насколько мне известно, не было, хотя от голода умирало очень много людей".

В апреле 1942 года накануне предполагавшегося наступления Крымского фронта с Керченского полуострова фронтовое командование наконец смогло поддержать партизан заброской продуктов по воздуху. Смертность удалось приостановить, хотя голод не прекратился, но после разгрома Крымского фронта в мае и особенно после падения Севастополя и переноса боевых действий на Северный Кавказ, когда существовавшие на Кубани аэродромы были эвакуированы ещё дальше на восток, голод в партизанских отрядах разразился вновь. Уже в августе 1942 года снова началась смертность на почве истощения, унёсшая десятки жизней. С этих пор практически до осени 1943 года голод был постоянным спутником партизанского бытия. Конечно, вызывался он во многом отсутствием постоянного снабжения с Большой земли, но в сознании партизан был накрепко связан с разгромом продовольственных баз в конце 1941 - начале 1942 гг. Так, начальник медслужбы Крымского штаба партизанского движения подполковник П. Михайленко в своём отчёте об итогах работы медицинской службы в партизанских отрядах прямо заявляла: "В условиях крымской партизанской борьбы не было бы смертей от голода, если бы не измена крымских татар (разграбление продовольственных баз)".

Было бы несправедливо не осветить вопрос о жертвах, которые понесли крымские татары, остававшиеся в партизанских отрядах и помогавшие партизанам. К великому сожалению, имена этих героев до недавнего времени были преданы забвению. А между тем среди крымских татар были и те, кто не поддался немецкой пропаганде и до конца выполнил свой долг перед Родиной. Их подвиг тем более значителен, что они, оказавшись в меньшинстве, испытывали враждебность со стороны соплеменников и подозрительность со стороны товарищей. Сегодня невозможно точно сказать, какое количество крымских татар оставалось в партизанских отрядах весной и летом

1942 года - речь может идти, вероятно, о нескольких десятках человек. Более точно нам известны потери. В боях 1941-42 гг. погибли, умерли от ран и голода, а также пропали без вести, согласно данным Книги памяти Республики Крым, 113 крымских татар-партизан (всего за весь период боевых действий из 3484 погибших и пропавших без вести партизан значится 211 крымских татар).

Оккупационные власти проводили довольно умелую политику стравливания местного населения и партизан. Использование населения для растаскивания баз должно было спровоцировать партизан на репрессивные действия, и тем самым привести население к созданию и вооружению отрядов самообороны. В этом же направлении работала и немецкая пропаганда, главной задачей которой было вызвать страх местного татарского населения перед партизанами. В целом до лета 1943 года немцам удавалось выполнять поставленную задачу. Население было убеждено, что партизаны являются смертельными врагами крымских татар. Конечно, партизанская война - вещь специфическая, это жестокая война "без правил", в которой часто страдает местное население. Но здесь следует различать: случаи спонтанной жестокости, вызванные обстоятельствами; проявления неорганизованного массового насилия и, например, планомерное осуществление репрессивных акций против "враждебно настроенного населения" по приказу командования. Анализируя ситуацию в Крыму, можно сказать, что здесь наиболее многочисленны факты первого, но не второго и тем более третьего типа. С самого начала боевых действий вопрос отношений с местным населением был жёстко определён первым же приказом Мокроусова: "С населением районов установить самые тесные и дружеские отношения, не допускать грубостей и всякого рода реквизиций, за взятые у населения продукты, скот и имущество - выплачивать его стоимость. Всячески помогать населению". Документы позволяют реконструировать последовательность разворачивания конфликта: разгром партизанских баз оккупантами при активном участии местного населения, порождённый им голод в отрядах, вызванное голодом дезертирство, сопровождаемое предательством, толкали партизан на ответные реквизиции и другие недружественные местному татарскому населению действия, последние же приводили к росту добровольческих карательных подразделений. Нападения на татарские сёла объяснялись партизанами большей частью как "акты возмездия" и преследовали цель "отобрать отобранное", т. е. вернуть захваченное на базах или компенсировать это захватом скотины и продуктов, и здесь трудно было рассчитывать на какую-то разборчивость. Однако следует учесть, что так называемые "продоперации" были жестами отчаяния, они осуществлялись часто просто пухнувшими от голода людьми и, как правило, не приводили к положительным результатам. Именно в "продоперациях", т. е. нападениях на сёла, обозы с продуктами, а то и просто в походах на заброшенные колхозные поля для того, чтобы накопать мёрзлой картошки, гибло наибольшее количество людей, слабо боеспособных, измученных голодом. Красноречивую картину "продопераций" нарисовал в своём полном отчаяния и гнева письме Крымскому обкому партии назначенный взамен Мартынова комиссар партизан Крыма Н. Луговой, говоря о второй вспышке голода в июле-августе 1942 года: "Немцы предприняли контрмеры: у всех крестьян прилесных деревень забрали скот и угнали подальше от леса, а деревни укрепили специальными гарнизонами - полицейскими татарскими отрядами, которые, устраивая засады против партизан, вынудили нас даже яблоки в общинных садах брать с боем... В боях за продовольствие в течение этих двух месяцев мы потеряли своих людей больше, чем в июльских боях с карательной экспедицией, имели гибель партизан и от голода (а сколько потеряли мы в главном - в боевой работе, ибо потеряли боеспособность да воевали за яблоки и картофель!)". Об одной из таких "продопераций" рассказал бывший боец 3-го Симферопольского отряда А. Сермуль: "Как-то ещё в голодное время партизаны Муковнинского отряда выходили на продоперацию на заброшенное колхозное поле, копали оставшуюся там картошку. Однажды нарвались на засаду - всех добровольцы перебили, а одного тяжелораненого привезли, точнее, волоком за лошадью притащили и бросили на площади у сельсовета - для опознания. Он лежит, стонет, пить просит. Так вот (местный) полицай подошёл и на глазах у всех помочился ему в рот..." (этого сабловского полицая, судя по всему не крымского татарина, партизаны судили и повесили в 1943 году). Большая часть "продопераций" против деревень заканчивалась для партизан только дополнительными жертвами, так что вряд ли они наносили какой-либо серьёзный ущерб крымскотатарскому населению, хотя и способствовали росту неприязни к партизанам.

Нет никаких оснований утверждать, что объектом враждебности со стороны партизан когда-либо становилось мирное население как таковое (даже нелояльно настроенное). Следует учесть, что в январе 1942 года партизаны, в частности 2-го района, неоднократно захватывали деревни, в том числе и те, где были предатели, старосты, полицейские и даже стояли подразделения самообороны, однако ни в немецких, ни в партизанских документах мы не находим сведений об осуществлении каких-либо более или менее масштабных репрессий против населения, в том числе против семей старост, полицейских и т. д. (хотя, конечно, изобличённые в сотрудничестве жители расстреливались, причём без "вхождения в обстоятельства", при этом за период боевых действий всего было уничтожено до 400 человек "активных предателей"), а вот факты таких репрессий со стороны оккупантов и добровольцев после оттеснения партизан - весьма многочисленны.

Вообще сегодня, спустя более полувека после тех событий, очень легко рассуждать об ошибках или недостаточном джентльменстве партизан. Интересно, как бы повели себя сегодняшние критики в условиях, аналогичных тем, в которых оказались партизаны Крыма: окружённые регулярными, во много раз превосходящими по численности и мощи частями противника, лишённые продовольствия и в окружении, скажем так, "несколько недружественного населения"? Тем не менее ситуация вовсе не обстояла таким образом, что, столкнувшись с враждебностью населения, партизаны отвечали только огнём на огонь. Даже в тяжелейших условиях 1942 года руководство отрядами предпринимало попытки наладить агитационную работу среди местного населения и убедить его, по крайней мере, не выступать активно против партизан.

"Настало время разбирать исторические "завалы", - считает кандидат философских наук, историк, политолог, генеральный директор Республиканского краеведческого музея Андрей МАЛЬГИН, автор статьи "Руководство партизанским движением Крыма в 1941-42 гг. и "татарский вопрос", приуроченной к 1 ноября - началу партизанского движения Крыма.

"Какие-либо попытки завязать серьёзный разговор на эту тему настороженно воспринимаются как в научном сообществе Крыма, так и в крымском обществе в целом, поскольку якобы способны вызвать "межнациональную напряжённость" - рассказывает Андрей Витальевич. - Это "табу" однако никак не способствует взаимопониманию, потому что изымает из новейшей истории полуострова один из ключевых моментов". Доводы известного историка показались нам аргументированными: "Крымская правда" публикует выдержки из научной публикации1.

Тема коллаборационизма вообще и в особенности в среде крымских татар в период оккупации Крыма немецко-румынскими войсками в 1941- 1944 годах до сих пор является чрезвычайно болезненной. Обвинение в массовом сотрудничестве с немецко-фашистскими захватчиками, послужившее обоснованием для принудительного выселения всех крымских татар с территории полуострова, было снято в 1967 году, как огульное. Тем не менее пересмотра проблемы в советской исторической литературе не произошло. В советской (и не только в советской) литературе о второй мировой войне прочно укоренилось представление о том, что "массовое сотрудничество" крымских татар с оккупантами имело место, что, в частности, отразилось на трагической истории партизанского движения в Крыму, которому пришлось вести борьбу с фашистами фактически в условиях противодействия местного татарского населения. Напротив, в среде крымских татар, с 1953 года начавших борьбу за возвращение на свою родину, укоренилось представление о том, что они стали жертвой клеветы и что вс
е обвинения в их адрес были сфальсифицированы. В этой связи "под ударом" теперь уже со стороны крымских татар оказалось руководство партизанским движением Крыма, которому было выдвинуто обвинение в том, что оно намеренно искажало действительную картину событий и пыталось переложить ответственность за неудачи партизанского руководства на крымских татар.

Пока ещё мы вынуждены констатировать острый недостаток обоснованных данных о роли крымских татар (а также представителей других народов) в движении сопротивления в Крыму, равно как и в коллаборационистских организациях. Проблема, о которой мы говорим, имеет многоаспектный характер. Нам бы хотелось затронуть лишь один, но чрезвычайно важный её момент - появление так называемого "татарского вопроса" перед руководством партизанским движением Крыма и решение его в тяжёлой обстановке кризиса партизанской борьбы осенью 1942 года.

В отличие от большей части территории Советского Союза, стремительно захваченной врагом, где партизанское движение фактически организовывалось уже в обстановке оккупации, в Крыму эта работа началась заблаговременно. Еще в августе 1941 года Крымский ОК ВКП(б) совместно с 4-м отделом НКВД Крымской АССР в атмосфере строгой секретности начали работу по осуществлению директивы Совнаркома и ЦК ВКП(б) о перестройке всей работы на военный лад, включая организацию сопротивления на захваченных территориях, и постановления ЦК ВКП(б) "Об организации борьбы в тылу германских войск". На случай возможного захвата Крыма вражескими войсками предполагалось развернуть на территории полуострова мощное партизанское и подпольное движение. Весь крымский лес был разбит на пять оперативных районов, в которых должны были сосредоточиться 29 партизанских отрядов (кроме этого, три отряда из Ленинского, Маяк-Салынского районов и Керчи должны были разместиться в каменоломнях на Керченском полуострове). Отряды комплектовались в каждом районе автономной республики силами местных партийных комитетов из партийных, комсомольских активистов, специалистов, не призванных к этому моменту в действующую армию, а также из находящихся в запасе военных. Основой для создания отрядов стали так называемые "истребительные батальоны" - вспомогательные части, сформированные местными отделениями НКВД для борьбы с диверсантами противника, охраны предприятий и военных объектов. Непосредственное руководство возлагалось на командование, которое возглавил в конце октября командующий "народным ополчением" Крыма подполковник А. Мокроусов, комиссаром был назначен секретарь Симферопольского горкома партии С. Мартынов, начштаба - майор И. Сметанин. Предполагалось, что общее руководство партизанским движением и подпольем будет осуществлять нелегальный обком во главе с И. Козловым. К организации партизанских отрядов были привлечены партийные деятели, имевшие опыт партизанской борьбы во время гражданской войны. Такой же опыт имел и Мокроусов - легендарный партизанский командир, действовавший в тылу у белых и заслуживший похвальные отзывы о своей деятельности от самого батьки Махно. Опыт прошлой войны был положен и в основу представлений о тактике и стратегии партизанской борьбы. Предполагалось, что, как и в борьбе против Врангеля, партизан будет поддерживать местное население (прежде всего крымскотатарское), оккупанты ограничатся установлением контроля над городами и основными коммуникациями, а в село и тем более в горы "не сунутся".

Поскольку отряды создавались из гражданского населения районов и городов, вероятнее всего, что их первоначальный состав отражал национальную структуру населения. По данным переписи 1939 г., в Крыму проживало 1126429 человек, из которых русских было 49,59%, украинцев 13,68%, татар (имеются в виду крымские татары) 19,43%, евреев 5,81%, армян 1,15%, болгар 1,36%, греков 1,83%, прочих 2,61% (немцы, составляющие 4,55% крымского населения, были выселены в августе 1941 года). К сожалению, у нас нет сегодня возможности с достаточной точностью определить национальный состав партизанских отрядов Крыма, но крымские татары были представлены практически во всех отрядах. Значительное их количество было в Алуштинском, Бахчисарайском партизанских отрядах. Были отряды, которые можно назвать целиком крымскотатарскими: Куйбышевский (командир Ибраимов, комиссар Макьянов), Судакский (командир Э. Юсуфов, комиссар А. Измаилов), большое количество татар было и в Балаклавском отряде, во всяком случае, его командование состояло из крымских татар (командир Г. Газиев, комиссар М. Беткелиев). Из руководства районного звена крымскими татарами были: комиссар первого района Аблязиз Османов и комиссар четвёртого района Мустафа Селимов (он был отозван Крымским обкомом накануне начала партизанской борьбы и на первом её этапе в ней участия не принимал). Уже в ходе боевых действий руководящие должности в партизанских отрядах занимали

А. Аединов (командир Красноармейского отряда 4-го района), А. Мухамедьяров (командир Сейтлерского отряда). Трибунал, действовавший при партизанском штабе с апреля 1942 года, возглавлял Нафе Билялов, его секретарём (фактически заместителем) был Мемет Молочников.

Документы и воспоминания не дают материалов, позволяющих говорить о каких-либо сомнениях по привлечению крымских татар в партизанские отряды, напротив, поскольку руководство в них принадлежало ветеранам гражданской войны, нужно полагать, что оно благосклонно относилось к татарам - своим союзникам по борьбе с Врангелем. В частности, уже на завершающем этапе подготовки движения командир 2-го района Генов предложил сформировать дополнительно три отряда из жителей крымскотатарских деревень Капсихор, Ускут и Улу-Узень, и такие отряды были созданы, возник отряд (или группа) из колхозников крымскотатарского села Стиля и, возможно, другие. Более того, поскольку дислокация отрядов планировалась в горно-лесной зоне в окружении крымскотатарских сёл, их население было с самого начала активно привлечено к закладке тайных продовольственных баз.

В послевоенной полемической крымскотатарской публицистике утвердилось представление, которое достаточно активно тиражируется сегодня средствами массовой информации, о том, что руководители крымского центра - Мокроусов и Мартынов - "пытались переложить ответственность за неудачи на плечи крымских татар". Обращение к документам ясно показывает, что ничего похожего на сознательное нагнетание татарофобии и стремление "свалить всю вину на татар" в донесениях, которые направляли Мокроусов и Мартынов в центр, нет.

Лишь в мартовском донесении в центр крымское руководство уже по-настоящему бьёт тревогу: "В подавляющей своей массе татарское население в предгорных, горных селениях настроено профашистски, из числа жителей которых гестапо создало отряды добровольцев, используемые в настоящее время для борьбы с партизанами, а в дальнейшем не исключена возможность и против Красной Армии". Далее характеризуется отношение к партизанам различных этнических групп Крыма, причём сообщается, что "татарское население степных районов, русские и греки с нетерпением ждут прихода Красной Армии, помогают партизанам. Болгары занимают выжидательную позицию", и делается вывод о том, что "деятельность партизанских отрядов осложняется необходимостью вооружённой борьбы на два фронта: против фашистских оккупантов, с одной стороны, и против вооружённых банд горно-лесных татарских селений". Таким образом, первоначально командование как бы не замечало проблему, затем, не зная, как её оценить, говорило о ней неопределённо и, наконец, назвало положение таким, как оно представлялось уже большинству партизан. При этом Мокроусов и Мартынов старались, насколько это было возможным, сохранять, как бы мы теперь сказали, политкорректность: в докладной записке от 2 июля 1942 года, указав, что немцы комплектуют штат старост и полицейских из "бывших кулаков, татар и другого антисоветского элемента", оба партизанских руководителя всё же посчитали своим долгом отметить: "Враг опирается только на местные фашистские банды. Всё остальное население Крыма, составляющее абсолютное большинство... с ненавистью относится к оккупантам...".

Сдержанность в оценке "крымскотатарского фактора" можно объяснить тем, что в переписке Мокроусов имел дело с обкомом ВКП(б) Крымской АССР, состоявшим в значительной степени из крымских татар, и знал, что будет неправильно понят, если станет выдвигать татарский вопрос как ключевой, но, судя по всему, "татарский фактор" при всей его сложности не казался чем-то фатальным и ему самому. Как же тогда быть с попытками Мокроусова "оправдаться", переложить ответственность за неудачи? Всё обстоит достаточно просто. Мокроусову и не в чем было оправдываться, потому что до падения Севастополя о неудачах партизанского движения в Крыму не говорилось. В тяжелейших условиях, несмотря на жертвы, партизаны действовали достаточно эффективно. Именно об этом свидетельствуют признания Манштейна, который всегда отдавал должное своим врагам: "Всё время, что я был в Крыму (до августа 1942 года), мы не могли справиться с опасностью со стороны партизан". Советское командование также высоко оценивало деятельность партизан и командования партизанскими силами, о чём свидетельствует письмо Военного совета Крымского фронта, подписанное маршалом Будённым от 3 мая 1942 года, а также радиограмма Мехлиса, направленная в лес 1 мая. В апреле 1942 года Мокроусову было присвоено звание полковника. Даже после отзыва в начале июля 1942 года из Крыма по приказу командования Северо-Кавказского фронта Мокроусову не предъявлялись какие-либо обвинения, так что оправдываться, тем более "сваливая ответственность на татар", у него не было необходимости.

Вообще из донесений Мокроусова в центр, равно как и из его приказов, никак не вырисовывается образ татарофоба, который создают некоторые авторы, находящиеся в плену собственных сомнительных концепций. Наверное, лучше всего отношение к "татарскому вопросу" выражает записка Мокроусова, направленная в декабре 1941 года

И. Генову, сообщавшая о трудностях установления контакта с татарским населением: "Боюсь, что у Вас, - писал Мокроусов, - сложилось неправильное понятие о настроении татарского населения. Отсюда исходит пробел вашей работы, заключающийся в ненахождении связи с татарскими отрядами Алуштинского и Судакского районов. Прошу учесть это, памятуя о том, что татарское население в подавляющей массе своей есть и будет советским. А для того, чтобы ускорить активизацию татарского населения в нашу пользу, военкому Попову нужно уделить максимум внимания на политработу среди татарского населения, при этом вы должны беспощадно расправляться с бывшими кулаками, муллами, разложившимися и особенно должны относиться осторожно к рядовой массе даже при условии, если в среде таковой оказались элементы, которые временно пошли за предателями родины, не осознав...".

Трудно сказать, в какой мере текст этой записки отражал действительное отношение Мокроусова к сложившейся в крымскотатарской среде ситуации, однако он свидетельствует, по крайней мере, о том, что пусть из тактических соображений, но Мокроусов препятствовал тому, чтобы у его непосредственного окружения создавался по отношению к татарам "образ врага". Тем не менее деятельность Мокроусова не была лишена недостатков. Он отличался довольно тяжёлым характером, был чрезвычайно обидчив, "скор на расправу" и вследствие этого допустил возникновение серьёзного конфликта с представителями командного состава попавших в партизанские отряды в 1941-42 гг. остатков воинских частей. В этот конфликт вынужден был вмешиваться Крымский обком партии, но что ещё более важно - командование Северо-Кавказского фронта во главе с маршалом Будённым, который взял сторону военных. Именно этот конфликт и явился основной причиной обвинений Мокроусова в том, что он не справился с руководством движения.

Характер имеющихся документов не подтверждает вывода о том, что непосредственное партизанское руководство неадекватно оценило уровень опасности, порождённой переходом части крымскотатарского населения на сторону оккупантов, существенно преувеличивая её. Скорее можно говорить о недостаточно серьёзном отношении в партизанском руководстве к "татарскому фактору". Во всяком случае очевидно, что штаб партизанского движения не смог до осени 1942 года выработать какую-либо долговременную специальную политику по отношению к крымским татарам.

Такая политика была выработана Крымским обкомом ВКП(б) в решении бюро обкома от 18 ноября 1942 года. По своей сути это была политика разрушения массовой базы коллаборационизма путём отрыва большей части крымскотатарского населения от сотрудничавшей с оккупантами верхушки. С этой целью бюро обкома определяло, что с самого начала коллаборационизм не имел сколько-нибудь значительной поддержки у населения. По существу это являлось слишком оптимистичной оценкой ситуации, противоречившей объективным данным, но только это позволяло в дальнейшем строить отношения с крымскими татарами как бы с чистого листа. Эту же цель преследовала и критика действий непосредственного партизанского руководства в лице Мокроусова и Мартынова в "татарском вопросе". При этом позиция командования партизанскими отрядами была воспринята и изложена не в полном соответствии с действительностью, однако такая критика давала возможность Крымскому обкому продемонстрировать, что верховное руководство партизанским движением не склонно преувеличивать ответственность основной массы коллаборационистски настроенных крымских татар. Как показали дальнейшие события, это была совершенно верная тактическая линия, которая в сочетании с другими факторами позволила расколоть коллаборационистское движение и создать условия для перехода значительного количества участников вооружённых подразделений, находившихся в составе и на службе немецкого командования, на сторону партизан накануне и в ходе решающих сражений за Крымский полуостров во второй половине 1943-44 гг.

"С конца 1943 года, - отмечает российский исследователь А. Вяткин, - несколько сотен крымских татар влились в ряды партизан и вместе с ними стали участвовать в боях с немецко-румынскими оккупантами. Именно к этому времени относятся те бои и победы, которые охотно описываются в современных крымскотатарских публикациях. Тогда же были сожжены за измену Гитлеру несколько десятков татарских деревень, население которых частью разбежалось, а частью было мобилизовано на принудительные работы".

Сложные взаимоотношения партизан и части представителей крымскотатарского населения, однако, сыграли свою негативную роль в решении ГКО о принудительной высылке всех крымских татар с территории полуострова в мае 1944 года. Несмотря на то, что против партизан активно выступала приблизительно лишь одна десятая часть крымских татар, депортации подверглись и все те, кто не мог и не должен был нести ответственности за подобного рода действия. Это явилось следствием обострённого восприятия советским руководством трагических событий 1941-42 годов в Крыму и практикой коллективной ответственности, процветавшей в СССР в сталинский период. Впоследствии, уже на завершающей стадии существования СССР, эта практика была осуждена.