А. Н. Пыпин - знаменитый русский литературовед, один из лидеров так называемых "западников", весьма симпатизировал украинофильству. Многое писал о галицкой литературе, при этом критиковал "общерусское" направление, был в весьма сложных отношениях с Я. Головацким - одним из будителей галичан, твердо ставшим впоследствии на "общерусские" позиции.

Емельян Огоновский - известный галицкий литератор. Вначале примыкал к "старорусской партии", но после того как стал профессором "руського" языка в Львовском университете, изменил свои убеждения, стал называть себя Омеляном и стал одним из создателей современного западно-украинского "националистического" мифа: настоящая Русь - это Украина, а Московия лишь украла у неё имя "Руси" и является главным врагом украинцев. Эту концепцию О. Огоновский особенно чётко изложил в вышедшей в 1887 году книге "История литературы руской", т. е. - малорусской или, как сейчас бы сказали, украинской.

Несмотря на свои симпатии к "народовскому" направлению, после выхода книги О. Огоновского "История литературы рускои" А. Н. Пыпин написал весьма строгую рецензию, в которой весьма последовательно изложил критику такого "сепаратистского" подхода. Автор категорически опроверг основные положения "сепаратистского" мифа. Вот его заключительный вывод: "она (книга О. Огоновского) создаёт исторический фантом, хочет скрыть исторические отношения южно-русского племени, уединяя его от того целого, с которым оно связанотеми или другими нитями".

Статья А. Н. Пыпина особенно ценна тем, что написал её не славянофил, не монархист, не правительственный деятель Российской Империи, а человек прямо противоположного мировоззрения, к тому же весьма сочувствующий украинофильству. Так, А. Н. Пыпин часто (исключением не стала и данная статья) подвергал жёсткой критике запрет на выход некоторых видов печатной продукции на малорусском наречии (украинском языке) - известный Эмсский указ, который, как правило, одобрялся русскими идеологами. После выхода в свет данной статьи О. Огоновскому и другим галицким "сепаратистам" не осталось ничего иного, как сказать, что "Пыпин превратился в славянофила", что, конечно, не являлось правдой, а лишь в очередной раз показало зыбкость "сепаратистской" концепции.

Много времени прошло после той публикации в сентябрьском номере журнала "Вестник Европы" за 1890 год, но и по сей день аргументы А. Н. Пыпина остаются неопровежимыми доказательствами того, что великорусский и украинский народы не являются, как сегодня нас пытаются убедить, совершенно разными, но принадлежат к одному великому целому, имя которому - русский мир.

ОСОБАЯ ИСТОРІЯ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

— Исторія литературы руcкои. Написавъ Омелянъ Огоновскій. Ч. I. Львовъ, 1887. Часть II, въ двухъ отдѣлахъ. 1889.

Года два тому назадъ мы говорили о современномъ положеніи галицко-русской литературы , и передъ тѣмъ не однажды намъ случалось касаться этого предмета; въ настоящемъ случаѣ даетъ поводъ возвратиться къ нему книга, заглавіе которой мы выписали и которая принадлежитъ одному изъ извѣстнѣйшихъ галицкихъ ученыхъ, профессору львовскаго университета, главному мѣстному авторитету по вопросамъ исторіи галицкой литературы.

Положеніе этой литературы дѣйствительно особенное, сложное и запутанное. Галицкіе русскіе считаютъ себя однимъ племенемъ съ нашими малоруссами и дѣйствительно составляютъ одно племя, но ихъ національное возрожденіе, съ котораго начинается ихъ нынѣшняя литература послѣ прежняго подавленнаго состоянія ихъ народности, восходитъ не далѣе какъ къ 1830 годамъ, когда отразилось у галичанъ литературное движеніе другихъ племенъ, или даже позднѣе, ко времени послѣ 1848 года, когда политическій переворотъ въ Австріи пробудилъ въ славянскихъ племенахъ этого государства болѣе чѣмъ когда-нибудь чувство племенного сознанія и стремленіе къ какой-либо, хотя бы только литературной, автономіи своего народа. И послѣ тридцатыхъ годовъ, и послѣ возбужденія сороковыхъ годовъ галичанамъ приходилось испытывать рецидивы старыхъ притѣсненій, и только въ новѣйшее время, послѣ того какъ Австрія получила новыя политическія предостереженія и дала гораздо большія льготы славянскимъ народностямъ, галицко-русская литература пользуется нѣкоторой свободой. Въ эти послѣдніе годы сильнѣе чѣмъ когда-нибудь прежде стали сказываться различные принципіальные вопросы, которые давно уже занимали галицкихъ патріотовъ и касались дѣйствительно весьма существенныхъ основаній національнаго движенія.

Что такое галицкая Русь? Гдѣ ея прошедшее? Какое національное будущее, къ которому она должна стремиться? И ближайшимъ образомъ: на какомъ языкѣ ей говорить и писать свои поэтическія и ученыя произведенія?

Вопросы — странные для народа, который, по словамъ его ревностнѣйшихъ патріотовъ, имѣлъ свою славную, хотя и тяжелую, судьбу и владѣетъ весьма крупною численною силою; между тѣмъ именно эти вопросы стояли неразрѣшенными для начинателей галицкаго возрожденія въ 30-хъ и 40-хъ годахъ и далеко не разрѣшены и въ настоящее время. Возрожденіе 1830-хъ годовъ начиналось подъ общими вліяніями тогдашняго славянскаго движенія, прежде всего въ небольшомъ кружкѣ людей, которые пріобрѣли потомъ славу основателей новой галицкой литературы (Шашкевичъ, Головацкій, Вагилевичъ). Главною чертой ихъ національнаго одушевленія былъ тотъ восторженный племенной романтизмъ, который господствовалъ тогда на всемъ пространствѣ западнаго и частью южнаго славянскаго міра, исполняя славянскихъ патріотовъ великою гордостью славнымъ прошедшимъ ихъ племени и поэтическою вѣрой въ его не менѣе славное призваніе въ будущихъ судьбахъ человѣчества. „Славянская взаимность", которую проповѣдовалъ Колларъ и которую воспѣвалъ онъ въ знаменитой, хотя нѣсколъко скучной, національно-дидактической поэмѣ („Дочь Славы"), въ свое время успѣла достигнуть нѣкоторыхъ результатовъ. Развитіе чешской литературы; „Древности" и „Этнографія" Шафарика; передъ тѣмъ открытіе оригинальныхъ памятниковъ древней чешской поэзіи („Судъ Любуши" и Краледворская рукопись), которые въ наше время признаются поддѣльными, но успѣли тогда произвести сильное возбуждающее дѣйствіе; въ сербской литературѣ сборники народныхъ пѣсенъ Караджича, получившіе европейскую славу; одновременное развитіе русской ученой литературы съ славянскими интересами и т. д., — все это отзывалось у другихъ славянскихъ племенъ общимъ патріотическимъ одушевленіемъ, которому дали тогда названіе панславизма. Политическое освобожденіе одного изъ возрождавшихся племенъ, именно сербовъ, какъ будто начинало осуществлять эру возрожденія и для другихъ народовъ, давало поводъ говорить о панславизмѣ политическомъ, во главѣ котораго ставили Россію, будто бы мечтавшую о славянскомъ объединеніи подъ своей властью или гегемоніей,—и это нерѣдко пріятно ласкало мечты славянскихъ патріотовъ на западѣ и югѣ, гдѣ чуженародное иго стало чувствоваться все тяжелее.

Въ этихъ условіяхъ идея народнаго возрожденія возникла въ средѣ патріотовъ галицко-русскихъ. Ихъ чувства и воображеніе затронуты были тѣми же идеалистическими вѣрованіями и надеждами: и ихъ народъ принадлежитъ къ великому славянскому цѣлому; онъ пережилъ мрачное прошедшее, но и передъ нимъ засвѣтилась заря лучшаго будущаго. Нужно было однако опредѣлить свои славянскія связи, сосчитаться историческимъ родствомъ, дать какую-либо реальную основу своимъ надеждамъ, найти ближайшую племенную опору, къ которой можно бы примкнуть, чтобы смѣнить незавидное настоящее широкимъ національнымъ идеаломъ. Такое родство, обѣщавшее могущественную подпору, представлялъ русскій народъ, и галицкіе патріоты полагали, что сюда слѣдуетъ имъ направить свои исканія для успѣха своего народнаго дѣла. Если во всемъ панславизмѣ того времени была масса недоразумѣній, то не мало ихъ было и въ данномъ случаѣ. Славянскіе патріоты, и галицко-русскіе въ особенности, имѣли очень смутное представленіе о дѣйствительномъ положеніи вещей: зная двухъ-трехъ русскихъ славянофиловъ, они дѣлали заключенія о цѣлой Россіи, предполагали въ русскомъ правительствѣ и въ русскомъ обществѣ, даже народѣ, стремленія къ славянскому братству и единству и строили на этомъ свои надежды; не зная современной русской литературы, галицко-русскіе патріоты полагали, что она пишетъ тѣмъ книжнымъ, смѣшаннымъ съ славянщиною языкомъ, какимъ писали у насъ въ XVIII столѣтіи и какой былъ имъ знакомъ по традиціи церковныхъ книгъ; отыскивая свое отечество, они говорили о цѣломъ русскомъ народѣ, простирающемся отъ Камчатки до Карпатъ. До русскаго общества почти не доходило вѣстей объ этомъ движеніи; оно представлялось пока столь элементарнымъ, что не могло возбуждать широкаго интереса, и изъ Россіи достигали къ галичанамъ только сочувствія небольшого кружка, который они принимали за русское общество; какого-либо взаимодѣйствія не было. Словомъ, галицкіе патріоты предоставлены были самимъ себѣ и въ своей средѣ должны были перерѣшать вопросы по тѣмъ скуднымъ даннымъ, какія были въ ихъ распоряженіи. Отсюда рядъ колебаній, которыя уже вскорѣ наступили въ галицко-русской жизни, общественной и литературной. Въ кругу патріотовъ, въ сущности весьма немногочисленномъ, произошелъ расколъ: въ то время, какъ одни причисляли галицкую Русь къ великому русскому цѣлому — къ народу русской имперіи и къ русской (т.-е. великорусской) литературѣ, другіе нашли, что истинное родство соединяетъ галичанъ не съ этимъ народомъ, хотя сильнымъ, но чужимъ, а собственно съ малой Русью, съ Украйной, съ которой они говорятъ однимъ языкомъ, имѣютъ однѣ историческія преданія и одну народную поэзію. Дѣло въ томъ, что съ теченіемъ времени галичане успѣли ближе ознакомиться съ положеніемъ литературныхъ дѣлъ въ Россіи и увидѣли, что новѣйшая русская литература во многихъ отношеніяхъ имъ совершенно чужда: она изображаетъ общество, нравы и исторія котораго имъ совершенно незнакомы, говоритъ языкомъ, до такой степени отличнымъ отъ знакомыхъ имъ элементовъ книжно-славянскихъ, не говоря о народно-малорусскихъ, что нерѣдко онъ бывалъ имъ просто непонятенъ; руководящіе интересы русской литературы такъ далеки отъ предполагавшихся въ ней прежде стремленій къ славянскому братству и единству, что имъ не легко было найти здѣсь однородную почву. Такимъ образомъ, въ галицкой Руси образовалось двѣ стороны, которыя стали двумя общественными и литературными партіями: одни стремились къ объединенію обще-русскому (вѣроятно, питая надежду на предстоящее когда-нибудь объединеніе политическое); другіе настаивали на особности малорусскаго племени, которое— за-одно въ русской Украйнѣ и въ австрійской Галиціи—должно имѣть свою отдѣльную литературу и вообще, быть можетъ, когда-нибудь и какимъ-нибудь образомъ составитъ одно цѣлое. Не случайно нѣкоторые люди перваго направленія, иногда какъ бы предвосхищая будущее, покидали Галицію и становились русскими подданными, какъ, напримѣръ, Головацкій, нѣкогда одинъ изъ первыхъ начинателей галицко-русскаго возрожденія, въ послѣдніе годы Наумовичъ и др. Другая партія, относясь болѣе или менѣе враждебно къ этимъ такъ-называемымъ „твердымъ" русинамъ, между прочимъ находила, что они забываютъ о народной массѣ, и защищала необходимость литературы на языкѣ народномъ, на которомъ она только и будетъ доступна народу; вслѣдствіе того эта партія естественно примыкала къ нашему украинофильству. Эти послѣднія отношенія не мало повліяли на складъ новѣйшей галицко-русской литературы и въ нѣкоторыхъ случаяхъ повліяли ненормально, чему способствовало ненормальное положеніе украинофильства въ нашей общественности и въ печати. Намъ не однажды случалось высказываться о положеніи русскаго украинофильства. Не повторяя прежнихъ объясненій, коснемся его здѣсь только по отношенію къ галицко-русской литературѣ. Какъ извѣстно, украинофильство навлекало на себя обвиненія въ вредномъ общественномъ и литературномъ сепаратизмѣ. Эти обвиненія всегда казались намъ безмѣрнымъ преувеличеніемъ. Источникъ украинофильства былъ тотъ самый, который въ теченіе нынѣшняго столѣтія создалъ всеобщій, во всѣхъ странахъ, интересъ къ народу, стремленіе изучать его бытъ, языкъ, преданія, стремленіе служить его умственнымъ, нравственнымъ и матеріальньмъ пользамъ, желаніе поднять его сознаніе и вмѣстѣ воспользоваться для всей національной жизни тѣми нравственными и поэтическими элементами, какіе хранятся, по преданію, въ массахъ и составляютъ основу національности. Это — тотъ источникъ, который создалъ столь необычайное и заслуживающее глубокаго сочувствія движеніе, какъ совершавшееся въ теченіе нашего вѣка и частью на нашихъ глазахъ возрожденіе славянскихъ народностей, которое было высокимъ нравственнымъ подъемомъ цѣлыхъ племенъ, влачившихъ дотолѣ безсознательное и подавленное существованіе. Это—тотъ источникъ, который въ самой русской средѣ создалъ все новѣйшее высокое содержаніе русской общественности, наполненное заботами о нравственномъ и матеріальномъ возвышеніи народа какъ основы всей націи (освобожденіе крестьянъ; громадная литература, посвящаемая изученію народной жизни во всевозможныхъ отношеніяхъ). Наконецъ, это — тотъ же источникъ, который въ жизни европейской создаетъ въ новѣйшее время такое же (употребимъ нашъ терминъ) народническое стремленіе къ изученію народной старины и къ литературной реставраціи мѣстныхъ нарѣчiй, какъ новѣйшая провансальская литература во Франціи, какъ возникающая литература нѣмецкихъ нарѣчій, какъ чрезвычайное новѣйшее распространеніе фольклоризма у всѣхъ безъ исключенія народовъ западной Европы, и даже у французовъ, издавна отличавшихся особенно высокомѣрнымъ пренебреженіемъ къ простонародному. Не иное происхожденіе имѣло и наше украинофильство. Взявши главные пункты его проявленій, мы найдемъ, наконецъ, что они совпадаютъ съ параллельными фактами въ самой русской литературѣ. Въ концѣ прошлаго столѣтія первые опыты Котляревскаго совпадаютъ съ народническими интересами Аблесимова, Чулкова, Новикова, Радищева; въ тридцатыхъ годахъ этнографическіе труды и опыты малорусской поэзіи (Артемовскій-Гулакъ, Максимовичъ, Срезневскій, Костомаровъ, Бодянскій и т. д.) совпадаютъ, во-первыхъ, съ фактами русской этнографіи (Сахаровъ, Снегиревъ, Пассекъ и пр.) и, во-вторыхъ, съ отголосками славянскаго возрожденія; въ шестидесятыхъ годахъ украинофильство совпадаетъ съ русскимъ народничествомъ, которое возникло вслѣдствіе переворота, созданнаго освобожденіемъ крестьянъ. Непривычка массы нашего общества къ проявленіямъ какой-либо самодѣятельности дѣлала для многихъ непонятнымъ это движеніе, а затѣмъ желаніе играть роль прозорливыхъ спасителей отечества произвело толки о сепаратизмѣ, будто бы грозившемъ цѣлости россійской имперіи. Роль „Московскихъ Вѣдомостей" того времени настолько теперь объясниласъ, что нѣтъ надобности останавливаться на опредѣленіи цѣнности тѣхъ побужденій, какими руководилось это изданіе, поднявши тревогу о сепаратизмѣ. Собственно говоря, было бы унизительно не только для достоинства россійской имперіи, но противорѣчило бы всѣмъ дѣйствительнымъ отношеніямъ русской жизни находить политическую опасность въ народническомъ движеніи одной небольшой части южно-русскаго общества: малорусскіе элементы до такой степени срослись съ общимъ теченіемъ русской жизни, до такой степени окружены самыми реальными вліяніями быта административнаго, экономическаго, вліяніями образованія и т. д., что за всѣмъ этимъ остается мѣсто только для чисто литературныхъ стремленій мѣстной народности. Самыя литературныя стремленія по необходимости и сами собой остались бы въ тѣхъ предѣлахъ, какіе возможны для мѣстнаго провинціализма — въ предѣлахъ поэтической реставраціи прошедшаго, популярной литературы, мѣстной сцены и т. п. Поэтическая реставрація, между прочимъ, доставила самой русской литературѣ произведенія, принадлежащія къ числу ея лучшихъ перловъ; назовемъ „Тараса Бульбу" Гоголя. Популярная литература могла бы только увеличить нѣсколько запасъ познаній въ массѣ, которая на югѣ Россіи, какъ и на сѣверѣ, лишена ихъ до самой прискорбной степени, и на югѣ эта литература для народа была бы возможна только на языкѣ ему доступномъ. Чѣмъ можетъ быть мѣстный театръ, это мы видѣли на замѣчательномъ успѣхѣ, какой имѣла въ послѣдніе годы въ самомъ Петербургѣ и въ Москвѣ малорусская сцена. Наконецъ, украинофильскій интересъ къ народу (какъ это уже и бывало) отразился бы распространеніемъ изученій этнографическихъ и обогащеніемъ научныхъ изслѣдованій. Если предполагаюгь, что существуетъ возможность сепаратизма, то наиболѣе разумнымъ и человѣчнымъ средствомъ противъ его развитія было бы именно это столь естественное общеніе народности господствующей съ народностями мѣстными и признаніе за послѣдними права выраженія, размѣры котораго даются сами собой условіями ихъ общаго бытія. Къ сожалѣнію, въ концѣ семидесятыхъ годовъ возобладала иная точка зрѣнія, усмотрѣна была необходимость извѣстныхъ стѣснительныхъ мѣръ: дѣло простое становилосъ сложнымъ; отдѣльныя излишества сочтены общею чертою всего литературнаго движенія, и естественное явленіе ставилосъ на несвойственный ему путь, и, между прочимъ, эти мѣры отозвались, какъ увидимъ, въ литературѣ галицко-русской. Центръ тяжести литературнаго движенія, главнѣйшая сила котораго и историческія основанія принадлежали нашей Малороссіи, какъ будто переносился въ Галицію.

Выходило въ самомъ дѣлѣ нѣчто странное. Въ прежнее время, еще не очень далекое, полагалось (и бывало дѣйствительно справедливо), что славянскія литературы въ Австріи были крайне стѣснены въ своемъ развитіи, и литература галицко-русская въ особенности едва влачила свое существованіе, питаясь, между прочимъ, тѣмъ, что приносила малорусская литература въ Россіи. Теперь, напротивъ, когда послѣдняя подверглась ограниченіямъ, въ Галиціи, частью вслѣдствіе общихъ политическихъ перемѣнъ въ Австріи, доставившихъ ея народностямъ большую свободу развитія, частью благодаря собственнымъ усиліямъ галицкихъ дѣятелей, литературное движеніе весьма расширилось, какъ въ поэзіи и беллетристикѣ, такъ и въ трудахъ научныхъ, книгахъ популярныхъ и публицистикѣ. Литература ставила какъ внутренніе вопросы галицко-русскаго быта, такъ и общій вопросъ національной жизни. Русская народность въ Галиціи, такъ долго угнетаемая нѣкогда польскимъ владычествомъ, а потомъ австрійской бюрократіей, и до настоящаго времени еще не получившая политическаго значенія, отвѣчающаго ея численности, обладаетъ тѣмъ не менѣе сравнительно съ прежнимъ гораздо болъшею долею общественной свободы и вмѣстѣ свободы печати. Какъ выше упомянуто, одна часть галицкаго русскаго общества еще ранѣе пришла къ мысли о томъ, что ближайшія связи соединяютъ этотъ народъ не съ государственной народностью Россіи, а именно съ Малороссіею: теперь галицко-русское общество и литература, при стѣсненномъ положеніи украинофильства и малорусской литературы въ Россіи, становились какъ бы главными литературными представителями и выразителями южно-русскаго племени. Сообразно съ этимъ, какъ увидимъ далѣе, стали формироваться самые историческіе взгляды на судьбу и значеніе малорусской народности: Галиція являлась какъ бы ея центромъ.

Съ одной стороны, это было понятно, съ другой—не совсѣмъ естественно. Понятно потому, что въ настоящемъ положеніи вещей для малорусской народности въ самомъ дѣлѣ не представляется другого литературнаго выраженія (хотя бы и неполнаго). Не совсѣмъ естественно—по историческимъ условіямъ самой галицко-русской народности.

Нѣкогда, въ началѣ русской исторіи, галицкое княжество была такая же русская земля, какъ княжество кіевское, черниговское, суздальское, новгородское. Тогда была одна русская земля, при всѣхъ мѣстныхъ отличіяхъ отдѣлъныхъ племенъ объединяемая однимъ языкомъ (по убѣжденію новѣйшихъ филологовъ, сѣверный и южный русскій языкъ, столь разошедшіеся впослѣдствіи, были, однако, вѣтви одного корня), одной вѣрой и церковью, одной княжеской династіей. Ихъ соединяло одно народное сознаніе; въ княжескихъ передвиженіяхъ удѣльнаго періода, князъ, смотря по обстоятельствамъ, могъ править одинаково на сѣверѣ и на югѣ, востокѣ и на западѣ, безразлично переходить изъ Новгорода въ Галичъ и обратно. Такова древнѣйшая ступень исторической судьбы древняго Галича,—ступень, надобно сказать, очень отдаленная и давно потерянная народною памятью. Ее заслонили дальнѣйшія событія, вслѣдствіе которыхъ представленіе этого первоначальнаго русскаго единства осталось только темнымъ, неразвитымъ инстинктомъ или фактомъ ученой исторіи. Дальнѣйшія событія создали совершенно иныя отношенія, измѣнившія всю историческую судьбу народа. Смуты удѣльнаго періода не способствовали фактическому укрѣпленію русскаго національнаго сознанія въ смыслѣ единства. Древняя Русь, раскинувшись на громадномъ пространствѣ и начавши организацію своихъ мѣстныхъ центровъ, теряла изъ виду цѣлое, а вновь наступившія событія должны были надолго сдѣлать эту мысль совсѣмъ невозможной. Главный ударъ нанесенъ былъ татарскимъ нашествіемъ; но еще раньше древняя Русъ начинала терять политическую цѣльность подъ вліяніемъ осложнявшихся отношеній, которыми она была не въ силахъ овладѣть. Интересы становились различны: Новгородъ или Смоленскъ и Полоцкъ на сѣверѣ и западѣ, Суздаль и Владиміръ на востокѣ, нѣсколько позднѣе Москва въ центрѣ, Кіевъ на югѣ, Львовъ и Галичъ на крайнемъ юго-западѣ все болѣе увлекаемы были въ свои частныя задачи, приводимыя мѣстными условіями и сосѣдствомъ, вліяніе котораго становилось все болѣе ощутителънымъ. Когда пришли татары, начинавшееся разъединеніе было довершено. Кiевъ, нѣкогда глава древней Руси, лежалъ въ развалинахъ и, долго спустя возстановленный, никогда уже не достигалъ своего прежняго значенія; югъ и сѣверъ были отдѣлены; когда сѣверо-восточная Русь испытывала въ полной мѣрѣ гнетъ татарскаго ига, земля галицкая осталась отъ него свободною; когда на сѣверо-востокѣ съ великими трудностями предпринимались попытки объединенія въ Суздалѣ и Владимірѣ, въ Твери и, наконецъ, въ Москвѣ, остальныя земли были уже недостижимы, а на галицкомъ юго-западѣ думали объ основаніи особаго галицкаго королевства, вступали въ политическіе споры и связи съ Польшей и Венгріей, полагали возможнымъ союзъ съ папой и даже унію. Расходились не только внѣшніе политическіе интересы, но и самый складъ быта. Русская земля, стоявшая на крайнемъ западномъ рубежѣ, потерявшая связи съ осталънымъ русскимъ міромъ, который не могъ тогда и помочь ей, не могла удержать своего положенія: со второй половины XIV вѣка, галицкое княжество стало польской провинціей. Не могла удержать своей самостоятельности и Русь западная, которая, ставши княжествомъ литовскимъ, хотя сохранила условія своего русскаго существованія въ вѣрѣ и языкѣ, но вовлечена была въ политическія комбинаціи, которыя впослѣдствіи стали, въ концѣ концовъ, угрожать самому ея національному существованію. При Ягеллѣ заключена была личная унія Литвы (т.-е. съ нею и западной Руси) съ Польшей, а во второй половинѣ XVI столѣтія совершилась формальная политическая унія и за нею унія церковная, гдѣ поставлены были на карту существенныя начала стараго русскаго быта. Такимъ образомъ Русь галицкая раньше всѣхъ южныхъ и западныхъ русскихъ земель утратила всякую тѣнь политической народной самобытности; когда потомъ началась борьба малорусской народности съ Польшей, арена этой борьбы была на Днѣпрѣ; когда въ половинѣ XVII вѣка совершалось присоединеніе Малороссіи къ московскому государству и возникали новыя политическія и бытовыя условія существованія для наибольшей массы малорусскаго народа, земля галицкая осталась въ ея прежнемъ положеніи. Правда, въ исторической борьбѣ принялъ тогда участіе Львовъ, но вообще съ XVII вѣка Галиція была снова разъединена отъ Малороссіи: она оставаласъ въ Польшѣ, когда большая часть малорусскаго народа соединила свои судьбы съ судьбами Россіи. Во второй половинѣ XVIII вѣка разъединеніе пошло еще дальше: при раздѣдахъ Польши Галиція стала австрійской провинціей.

Представляется вопросъ: какимъ же образомъ одна область малорусскаго племени, имѣвшая совсѣмъ особую исторію, на пространствѣ цѣлыхъ вѣковъ отдѣленная и отъ древняго русскаго цѣлаго, къ которому нѣкогда принадлежала, и отъ собственной южно-русской вѣтви, можетъ предъявлять права на представительство не только этой цѣлой вѣтви, но, какъ дальше увидимъ, на представительство самой подлинной русской народности? Очевидно, происходитъ очень большое недоразумѣніе.

Прежде чѣмъ перейти къ изложенію этого недоразумѣнія, выраженіемъ котораго служитъ книга г. Огоновскаго, прибавимъ еще замѣчаніе. Несмотря на близкое племенное родство, несмотря на усиленное желаніе одной части галицко-русскаго общества вступить въ солидарность съ „обще-русскимъ" цѣлымъ, несмотря, наконецъ, на тѣсныя связи галицко-русскихъ народниковъ съ нашей малорусской литературой, черезъ которую могли бы проникнуть къ нимъ нѣкоторыя свѣденія о русской жизни и велико-русской (т.-е. обще-русской) литературѣ,—галицкая Русь относительно знанія или точнѣе незнанія Россіи не уступаетъ остальному западному и южному славянству. Это послѣднее, какъ болѣе или менѣе извѣстно, до сихъ поръ знаетъ Россію чрезвычайно мало. Въ прежнія времена оно не знало Россіи и вовсе. У славянства южнаго, православнаго, у сербовъ и также болгаръ, вслѣдствіе православнаго преданія сохранялась въ народной массѣ память о русскомъ народѣ, на который возлагались темныя надежды освобожденія, которыя питались длиннымъ рядомъ русско-турецкихъ войнъ. Знаніе Россіи было народнымъ инстинктомъ, но какъ инстинктъ неопредѣленнымъ, вслѣдствіе чего впослѣдствіи бывали возможны случаи взаимнаго непониманія: историческимъ примѣромъ этого останутся нынѣшнія отношенія съ Болгаріей. Славяне западные, за исключеніемъ немногихъ ученыхъ людей, знали о Россіи и того менѣе: была старая память о племенномъ родствѣ, подновленная славой могущественнаго государства, созданнаго русскимъ народомъ, но обычныя представленія о Россіи оставались крайне смутными и притомъ не только въ народныхъ массахъ, которымъ и не откуда было почерпать свѣденій о Россіи, но и въ среднемъ классѣ; онъ почерпалъ ихъ изъ ходячихъ на западѣ представленій о русскомъ народѣ,—очень, правда, сильномъ, дѣлающемъ большія завоеванія, имѣющемъ могущественныхъ царей, богатыхъ вельможъ, но полудикомъ и варварскомъ. Напримѣръ, у чеховъ—самыхъ книжныхъ людей изъ западныхъ славянъ, самыхъ ревностныхъ изъ обще-славянскихъ патріотовъ, одно время полагавшихъ даже, что на нихъ именно лежитъ главное бремя славянскаго прогресса—познанія о Россіи не превышали средняго уровня нѣмецкихъ бюргерскихъ познаній (говоримъ, напр., о тридцатыхъ и сороковыхъ годахъ). Рѣдко можно было встрѣтить человѣка даже ученаго, знающаго русскій языкъ, и невозможно было встрѣтить человѣка, сколько-нибудь обстоятельно знакомаго съ русской литературой; русскія книги бывали великою рѣдкостью. Въ послѣднее время по разнымъ обстоятельствамъ дѣло стоитъ лучше, но и до сихъ поръ число людей въ западномъ славянствѣ, имѣющихъ точныя понятія о Россіи, русской исторіи, жизни, литературѣ, чрезвычайно ограничено. Большая зрѣлость самихъ славянскихъ литературъ, чрезвычайныя событія послѣдняго времени расширили свѣденія о Россіи, но въ громадномъ большинствѣ, кромѣ одиночныхъ случаевъ, свѣденія остаются недостаточны, почерпаются изъ вторыхъ рукъ, особливо изъ рукъ нѣмецкихъ. Любопытно, напримѣръ, что когда въ послѣдніе годы во всей западной Европѣ заговорили о русской литературѣ и всюду переводились сочиненія авторитетныхъ русскихъ писателей, какъ Тургеневъ, Л. Толстой, Достоевскій и даже писатели второстепенные и гораздо менѣе интересные и доступные, литературы славянскія остались позади всѣхъ; онѣ заговорили также о Тургеневѣ и т. п. только потому, что объ этомъ заговорили уже и нѣмцы; начали даже переводить знаменитыхъ русскихъ писателей—иной разъ съ нѣмецкаго. Рядомъ съ этимъ въ западномъ славянствѣ были очень мало извѣстны какъ широкое развитіе русской научной литературы, такъ и настоящее состояніе русскихъ общественныхъ отношеній; и здѣсь западные славяне знали о Россіи не больше, чѣмъ знали ихъ нѣмецкіе источники, или еще меньше. Опять, кромѣ одиночныхъ случаевъ, въ массѣ славянскаго общества существуютъ только крайне смутныя представленія о томъ, что дѣлается во внутренней жизни русскаго общества: сколько разъ случалось читать здѣсь разсужденія вкривь и вкось на шаблонныя темы: „славянофилы", „старо-русская партія", „западники" (Westler), „панславистъ Катковъ", „нигилисты" и т. д., съ которыми видимо не соединялось никакой ясной мысли.

У галичанъ, вслѣдствіе относительной скудости образовательныхъ средствъ, несмотря на упомянутыя отношенія къ русской литературѣ, эти свѣденія, быть можетъ, были еще ограниченнѣе; но была здѣсь своя особенность. Кромѣ нѣмецкихъ источниковъ (въ австрійскихъ газетахъ), по мѣстнымъ условіямъ прибавлялись еще источники польскіе. Правда, русскіе галичане находятся въ большой враждѣ съ поляками, но польская литература по давнимъ историческимъ отношеніямъ есть для галичанъ также своя литература; она несравненно богаче галицко-русской и несомнѣнно имѣетъ вліяніе, несмотря на польско-русскую вражду. Если, вслѣдствіе упомянутаго ограниченія малорусской литературы въ Россіи, возникало здѣсь недовѣріе къ явленіямъ русской жизни, то охотно выслушивались враждебные отзывы о Россіи, какихъ можно было вдоволь встрѣтить въ печати нѣмецкой и польской; повидимому, не безъ нѣкотораго согласія принимались и тѣ толки объ отношеніяхъ племенъ великорусскаго и малорусскаго, какіе распространялись въ польской печати по слѣдамъ Духинскаго .

Въ концѣ концовъ, выработывался взглядъ на исторію мало-русскаго племени и малорусской литературы, который лежитъ въ основаніи книги г. Огоновскаго. Какъ мы сказали, это—одинъ изъ наиболѣе видныхъ ученыхъ въ русской Галиціи, спеціалистъ по исторіи языка и литературы. Онъ посвящаетъ цѣлую обширную книгу исторіи „русской" литературы, подъ которой по мысли самого автора надо разумѣть малорусскую. Это и есть настоящая русская литература, потому что собственно наша литература будетъ, по его понятіямъ, „великорусская" или „россійская”. Предметъ ставится здѣсь столь необычно для нашихъ понятій, что стоитъ остановиться на изложеніи галицко-русскаго ученаго нѣсколько подробнѣе.

Вступленіе начинается общими замѣчаніями о судьбѣ малорусской народности. Свою литературу, — говоритъ г. Огоновскій, — имѣетъ тотъ народъ, у котораго есть своя исторія, свое особое міровоззрѣніе и свой языкъ; литературная жизнь не утратится у такого народа, хотя бы онъ и потерялъ политическую самостоятельность, потому что живое слово не погибнетъ, несмотря на враждебныя усилія тѣхъ, которые приманкой „объединенія" морочатъ духъ слабѣйшихъ, незрячихъ братьевъ. Онъ приводитъ пословицу: „мова не полова, нѣякій вѣтеръ еѣ не вывѣе”,—хотя, къ сожалѣнію, именно исторія славянскихъ племенъ и въ старое, и въ самоновѣйшее время указываетъ, что народная рѣчь погибаетъ съ самыми народами, или даже она погибаетъ, хотя физически народъ продолжаетъ свое существованіе. И однако, — говоритъ дальше г. О., — нѣтъ народа на свѣтѣ, который при всѣхъ чертахъ своей самостоятельности испыталъ бы такую незавидную долю, какъ народъ „русскій" (т.-е. южно-русскiй). Эта доля изображается цитатой изъ Костомарова: „Едва ли въ свѣтѣ есть языкъ несчастнѣе малороссійскаго. Вѣка проходили одинъ за другимъ; всѣ признавали, что на свѣтѣ существуетъ малороссійскій народъ и говоритъ своею рѣчью; цари обращались къ этому народу съ своими грамотами и царское слово именовало его „малороссійскимъ народомъ", а для сношенія съ малороссіянами и уразумѣнія ихъ рѣчи въ Москвѣ при посольскомъ приказѣ были особые переводчики. Никому въ голову не приходило сомнѣваться въ томъ, что такой народъ со своимъ языкомъ существуетъ. Но въ недавнее время книжные мудрецы выдумали, будто малороссійскаго народа нѣтъ вовсе и никогда не было, а въ краѣ, называемомъ Малороссіей, живетъ все такой же народъ, какъ и въ Москвѣ, и въ Твери, и въ Нижнемъ—вездѣ въ русскомъ государствѣ одинъ только народъ русскій".

Въ тяжкія времена, — разсказываетъ г. О., — нашъ народъ на Украйнѣ утратилъ свою автономію, добытую кровавыми боями и утвержденную договорами, и затѣмъ „младшій и болѣе сильный братъ присвоилъ себѣ народное имя „Русь", пользуется его стародавнею литературою и говоритъ свѣту, что Русь-Украина есть настоящая Россія". “Такое диктаторское рѣшеніе возвѣщаютъ именно московскіе панслависты школы Каткова”. Первые панслависты,—говоритъ г. О.,—относились еще не очень враждебно къ малорусской литературѣ; но когда въ 1863 году Катковъ изобрѣлъ слово „обрусѣніе", старый панславизмъ обратился въ панславизмъ бюрократическій. Онъ рѣшалъ, что славянскія племена не имѣютъ никакихъ задатковъ для политическаго существованія; поэтому русскій языкъ долженъ стать не только дипломатическимъ, но и литературнымъ языкомъ славянскихъ народовъ, а ихъ языки должны остаться нарѣчіями, которыя будутъ жить только въ сельскихъ хатахъ. Упомянувъ затѣмъ, что иначе относится къ вопросу школа западниковъ, признающихъ за славянскими племенами права самостоятельнаго развитія, и отмѣтивъ, что въ 1876 году въ Россіи почти прекращено русское (мало-русское) литературное движеніе, г. О. заключаетъ: „такимъ образомъ, русско-украинское слово замолкло въ южной Россіи и пользуется мирнымъ пріютомъ только въ монархіи австрійско-венгерской, гдѣ конституція даетъ отдѣльнымъ народностямъ свободу оберегать исконныя народныя права". Далѣе: „Литературу мало-русскую или русско-украинскую мы считаемъ отдѣльною („окремою") отъ литературы россійской, потому что народность русско-украинская отдѣльна отъ народности великорусской или россійской. О литературѣ польской здѣсь не слѣдуетъ думать, потому что русская словесность больше отдалена отъ литературы польской, чѣмъ отъ россійской. Итакъ, мы заявляемъ вмѣстѣ съ славнымъ историкомъ Костомаровымъ, что есть двѣ русскія народности, малорусская и великорусская. На первый взглядъ кажется удивительнымъ („дивовожнымъ"), что есть двѣ русскія народности; но вѣдъ нашъ народъ не виноватъ тому, что цари московскіе перенесли имя „Русь" на свою державу и что наша родина („батьковщина") лишилась своего собственнаго имени (!). Въ настоящее время слово „Украина" заступаетъ у нашихъ патріотовъ утрату своего имени, потому что терминъ „Малая Русь" не находитъ приверженцевъ изъ-за того, что ставить нашу Русь въ какую-то зависимость отъ великой Руси".

Цѣлый рядъ странностей, удивительныхъ для русскаго читателя. Замѣтимъ прежде всего, что Костомаровъ, на котораго ссылается г. О. относителъно „двухъ народностей", не дѣлалъ тѣхъ дальнѣйшихъ толкованій, что московскіе цари отняли у южной Руси ея древнее названіе и присвоили его своему государству. Это послѣднее соображеніе г. О. заимствовалъ прямо у Духинскаго. Напомнимъ, что этотъ своеобразный польскій этнографъ объяснялъ отношенія русской и малорусской народности слѣдующимъ образомъ. На славянскомъ востокѣ существуютъ два различныхъ племени: одно — чисто славянское, „Русь", которую впослѣдствіи стали называть „Малой Русью" ; другое — финно-тюркское, туранское, которое называется собственно „Москвiя", но впослѣдствіи приняло испорченный славянскiй языкъ и неправильно присвоило себѣ имя Руси, Великой Руси или Россіи; нынѣшніе русскіе, господствующее племя россійской имперіи, поэтому вовсе не славяне, а туранцы, говорящіе на испорченномъ славянскомъ языкѣ, и носятъ свое имя неправильно. Очевидно, ту же нелѣпость, какую отвергаютъ и благоразумные польскіе писатели , г. О. считаетъ возможнымъ повторять до сихъ поръ: правда, онъ не рѣшается прямо говорить о туранствѣ великоруссовъ, хотя, какъ дальше увидимъ, выражается нѣсколько двусмысленно объ ихъ происхожденіи; зато онъ повторяетъ нелѣпость о томъ, какъ московскіе цари отняли у южнаго племени имя „Руси" и присвоили его Москвѣ. Въ статьяхъ того же Костомарова, въ книжкѣ г. Бодуэна, въ сочиненіи г. Первольфа, г. О. могъ бы найти достаточное объясненіе того, какъ употреблялосъ имя “Руси” съ древнѣйшихъ временъ и до ХѴІ-ХѴІІ столѣтія; ученый историкъ „русской" литературы могъ бы и самъ знать по памятникамъ употребленіе этого имени, которое онъ можетъ находить на каждомъ шагу у сѣверныхъ велико-русскихъ писателей о своемъ народѣ гораздо ранѣе „московскихъ царей", будто бы оттягавшихъ это имя у настоящей Руси, прозванной потомъ Малороссіею. Для цѣлаго народа никогда не было другого имени; мѣстныя названія (Новгородъ, Суздаль, Москва и пр.) употреблялись для политическаго обозначенія областей въ эпоху отдѣльнаго политическаго быта этихъ областей; такимь же образомъ и имя Москвы осталось съ тѣхъ поръ для обозначенія государства, сосредоточеннаго, наконецъ, въ этомъ княженіи. Г. О. утверждаетъ, что имя Малороссіи стало какъ бы подставнымъ, когда имя “Руси" было отнято у нея Москвой; но сама Москва получаетъ крупное политическое значеніе только съ XV вѣка, присоединеніе Малороссіи произошло во второй половинѣ XVII—между тѣмъ самъ г. О. приводитъ, что названіе „Малой Россіи" было употреблено въ самой южной Руси еще въ первой половинѣ XIV вѣка, — конечно, безъ участія „московскихъ царей", которые въ то время еще не существовали, и очевидно съ представленіемъ о томъ, что главная, великая Русь собиралась въ другомъ мѣстѣ.

Къ своимъ объясненіямъ этого предмета авторъ прибавляетъ еще слѣдующее замѣчаніе, которое опять удивительно видѣть въ книгѣ, писанной филологомъ: „относительно языка россійскаго,— говоритъ г. О.,—слѣдуетъ замѣтить, что онъ выработался изъ нарѣчія московскаго. Въ XVIII вѣкѣ эта новая (?) рѣчь поддерживалась богатствомъ языка церковно-славянскаго; только въ XIX вѣкѣ россійскіе писатели обратили свое вниманіе на нѣкоторыя нарѣчія сѣверной Россіи (!). А когда въ наше время московскимъ панславистамъ вздумалось навязывать всѣмъ славянамъ россійскій языкъ, какъ литературный, то онъ обогащенъ былъ („збогачено его") особливо лексикальнымъ аппаратомъ языка русско-украинскаго, а отчасти и словами другихъ славянскихъ языковъ". Гдѣ нашелъ все это г. О. въ исторіи русскаго народнаго и литературнаго языка — неизвѣстно: авторъ, очевидно, не удостоилъ познакомиться съ исторіей русскаго литературнаго языка.

Выше сдѣлана еще замѣтка о томъ, что языкъ южно-русскій не имѣетъ отношенія къ польскому: это имѣетъ въ виду тѣхъ польскихъ писателей, которые, усердствуя противъ „Москвы", какъ племени туранскаго, утверждали, что языкъ „Руси", т.-е. чисто славянской по происхожденію южной Руси, есть собственно только вѣтвь, провинціализмъ языка польскаго. Г. О. имѣлъ безпристрастіе указать, что русскій (т.-е. малорусскій) ближе къ россійскому (великорусскому), чѣмъ къ польскому.

Дальнѣйшія разсужденія автора о томъ, какъ формировались русскія племена въ древности, опять мало вяжутся съ настоящей исторіей и колеблются между теоріей Духинскаго и желаніемъ сохраніть тѣнь исторической критики. По словамъ г. О., двѣ русскія народности въ теченіе вѣковъ отличаются особыми названіями „съ того времени, какъ онѣ извѣстны въ исторiи", а именно, славянскія племена въ нынѣшней юго-западной Россіи съ IX вѣка, а жители нынѣшней Волыни и Галичины съ XI вѣка, називались Русью и русинами, „между тѣмъ какъ племена земли ростовской и суздальской вмѣстѣ съ радимичами и вятичами съ XV вѣка обозначались именемъ: Москва" (но какъ же они назывались до XV вѣка?). „Москвою же назывались тѣ славянскія племена сѣверной Россіи, которыя осѣли между финнами. Только не слѣдуетъ думать,—говоритъ г. О., великодушно защищая русскихъ отъ Духинскаго, — будто бы россіяне не суть славяне оттого, что ихъ предки въ XII столѣтіи смѣшались съ племенемъ финскимъ. Правда, что въ позднѣйшей землѣ ростовской и суздальской, въ эпоху утвержденія общественнаго порядка у племенъ славянскихъ жили сначала только одни финны, принадлежавшіе къ угро-татарской семьѣ, туранскаго племени, однако многочисленные колонисты славянскіе сдѣлали то, что этотъ азіатскій элементъ превратился въ породу славянскую. Именно эти финны смѣшались съ двумя славянско-ляшскими племенами, радимичами и вятичами, сидѣвшими въ тѣхъ краяхъ, гдѣ теперь простираются губерніи могилевская, орловская и калужская. Заходили туда также колонисты изъ Новгорода, изъ Смоленска и изъ Южной Руси, и такимъ образомъ порода разумнѣйшихъ славянъ превозмогла породу полудикаго финна".

Такимъ образомъ, Духинскій опровергается; но дается все-таки понять, что въ стихіяхъ „московскаго" племени былъ полудикій финнъ. Но, во-первыхъ, по изложенію самого г. О. остается неясно, какъ могли причисляться къ „Москвѣ" племена XII вѣка, когда Москва получаетъ значеніе только въ XV, а въ концѣ XII вѣка была только ничтожнымъ селомъ, едва извѣстнымъ по имени: вѣдь назывались же какъ-нибудь эти люди изъ Новгорода, изъ Смоленска, изъ Радимичей и т. д.? Во-вторыхъ, намъ съ г. О. совершенно неизвѣстно, какимъ образомъ происходила въ тѣ отдаленные вѣка славянская колонизація этихъ земель, о способахъ которой не сохранилось положительныхъ свѣденій. Несомнѣнно, что славяне, т.-е. русскіе, заняли здѣсь мѣсто финновъ, но было бы смѣло сказать, что эти финны сдѣлались русскими. Вопросъ въ томъ, какое было процентное отношеніе двухъ племенъ? Изъ того факта, что многія финскія племена цѣлы на своихъ мѣстахъ во всей сѣверной Россіи до сихъ поръ, то-есть, приблизительно черезъ тысячу лѣтъ послѣ предполагаемаго прихода въ эти края русскихъ славянъ (цѣлы мордва, чуваши, зыряне, корела и т. д.; „ижора" цѣла донынѣ подъ самымъ Петербургомъ), слѣдуетъ полагать, что эти края дѣлались русскими не столько вслѣдствіе того, что финскіе туземцы превращались въ русскихъ, сколько вслѣдствіе все большаго наплыва русскихъ поселенцевъ, которые вытѣсняли финновъ съ ихъ мѣстъ, и вслѣдствіе удаленія или просто вьмиранія племенъ финскихъ. Если сѣверное русское племя стало отличаться отъ южнаго, то быть можетъ и даже вѣроятно, что гораздо больше, чѣмъ примѣсь чужого племени имѣли вліяніе самыя условія сѣверной природы, климата и зависящаго отъ нихъ быта и промысла,—какъ, съ другой стороны, полагаютъ, что само южное племя, которое г. О. желаетъ считать подлиннымъ, чистѣйшимъ и отборнымъ русскимъ, несомнѣнно воспринимало какъ вліянія южной природы, такъ и вліянія извѣстнаго процента несомнѣнно туранской примѣси отъ степныхъ кочевниковъ, какъ половцы, торки и т. п., селившіеся въ предѣлахъ древней южной Руси. Г. О. ошибается и въ хронологіи. „Смѣшеніе" съ финнами происходило не въ XII вѣкѣ. Русскіе города на сѣверо-востокѣ упоминаются лѣто-писью за нѣсколько вѣковъ раньше: по лѣтописи, Ростовъ былъ такой же старый городъ, какъ Кіевъ и Новгородъ. Занятіе края, превращеніе его въ край русскій, прежде всего должно было происходить путемъ наплыва чисто русскихъ поселенцевъ и ихъ размноженія, повидимому болѣе быстраго и сильнаго, чѣмъ было у финновъ; обрусѣніе послѣднихъ могло происходить только тогда, когда ихъ уже обступила гораздо болѣе многочисленная русская масса. Г. О. могъ бы успокоигься относительно финновъ, сдѣлавшихся славянами или великоруссами: когда происходило первое распространеніе русскихъ племенъ въ будущей русской землѣ, старый лѣтописецъ указываетъ уже по древнѣйшему преданію большое ихъ разнообразіе; съ самаго начала было уже много разныхъ племенъ, и они имѣли „кождо свой нравъ",—достаточно было естественнаго развитія этихъ „нравовъ" въ разныхъ условіяхъ природной и бытовой обстановки, чтобы сѣверная Русь отличалась отъ южной, при минимальномъ участіи „полудикихъ финновъ".
Указавъ затѣмъ этнографическія различія великоруссовъ и малоруссовъ въ настоящее время,—различія по внѣшнему типу и духовному складу, весьма яркія тамъ, гдѣ два племени живутъ рядомъ, причемъ онѣ обыкновенно не смѣшиваются даже въ брачныхъ союзахъ,—г. О. заключаетъ изъ этого, что ни къ чему не приведутъ „враждебныя усилія панславистовъ московскихъ и ихъ учениковъ въ Галичинѣ , которые точно тяжкимъ тараномъ побиваютъ неодолимое убѣжище украинцевъ": „какъ никто изъ смертныхъ людей не поборетъ недвижимыхъ правъ природы, такъ ничто не одолѣетъ несомнѣнныхъ правъ русской народности, хотя бы существованіе ея не сходилось съ планами приверженцевъ „восточной" культуры".

„Такъ этнографическія особенности сберегаютъ нашу народность отъ печальной гибели, къ которой толкаютъ ее непризнанные опекуны". И г. О. собираетъ указанія филологовъ, какъ Миклошичъ, Малиновскій, Лавровскій, Даль и др., объ особенностяхъ малорусскаго языка, совершенно отличающихъ его отъ языка великорусскаго: онъ забываетъ толъко прибавить, что новѣйшія излѣдованія не менѣе компетентныхъ филологовъ (назовемъ г. Ягича и Потебню) указываютъ, однако, несомнѣнный единый корень двухъ главныхъ нарѣчій русскаго языка: то основное, чтб дѣлитъ ихъ отъ остальныхъ славянскихъ нарѣчій, принадлежитъ имъ обоимъ.

Г. О., настаивая на этнографической особенности малорусскаго народа, на его особой исторіи, на богатствѣ его народной рѣчи и поэзіи, „какою не можетъ похвалиться ни одинъ славянскій народъ", съ негодованіемъ отвергаетъ мнѣнія тѣхъ, кто считаетъ этотъ языкъ нарѣчіемъ и кто, напр., сравниваетъ его роль съ ролью нарѣчія нижне-нѣмецкаго, которое также имѣетъ теперь своихъ писателей, какъ извѣстный Фрицъ Рейтеръ. Г. О. объясняетъ, что малорусскій языкъ—обширный и цѣльный: онъ имѣетъ только три нарѣчія, мало отличающіяся одно отъ другого, когда нижне-нѣмецкій распадается на мелкіе провинціализмы, и Рейтеръ пишетъ на своемъ нарѣчіи только изъ любви къ родному слову. Г. О. объясняетъ кромѣ того, что отношеніе нѣмецкихъ нарѣчій къ литературному языку было совершенно иное: отдѣльнымъ народностямъ нѣмецкимъ не было надобности чураться языка литературнаго, по той причинѣ, что онъ не былъ языкомъ „какой-то господствующей націи", но созданъ былъ изъ всѣхъ нѣмецкихъ нарѣчій трудомъ ученыхъ людей во времена Лютерова перевода Библіи. Языкъ южно-русскій, по словамъ г. О., долженъ быть сравниваемъ, напротивъ, съ языкомъ такихъ „нѣмецкихъ" племенъ, которыя создали свою особую литературу, какъ напримѣръ датчане и шведы; и какъ не всѣ народы германскаго племени соединены однимъ литературнымъ языкомъ, такъ не соединены и народы романскіе: „французы стоятъ далеко отъ итальянцевъ и испанцевъ, да и португальцы не думаютъ соединяться съ испанцами, хотя ихъ рѣчь есть больше нарѣчіе, чѣмъ языкъ самостоятельный, относительно языка испанскаго”. „Не покинутъ своей народной святыней и русины-украинцы, хотя ихъ патріотизму ругаются московскіе панслависты".

Повидимому г. О. серьезно полагаетъ, что отдѣльность малорусскаго языка и литературы отъ великорусскаго можно сравнивать съ отдѣльностью шведскаго языка отъ нѣмецкаго или французскаго отъ испанскаго и итальянскаго. Онъ не подумалъ одного: что, напримѣръ, французы, итальянцы и испанцы никогда не были однимъ народомъ, никогда не составляли одного государства съ одною общей литературой, а напротивъ, съ самаго перваго появленія въ исторіи были народами отдѣльными политически и этнографически, — между тѣмъ, что бы ни думалъ г. О. и галицко-русскіе патріоты его лагеря, южная и сѣверная Русь составляли нѣкогда одно племя и одно государство и имѣли одинъ литературный языкъ. Мы встрѣтимся дальше съ другими аргументами его защиты самостоятельности малорусской исторіи и языка, и замѣтимъ пока одно: литература сильная, независимая, способная къ самобытному развитію, создается не тамъ только, гдѣ есть особый языкъ и особое племя, но гдѣ кромѣ того есть особый, исторически проявившійся, типъ культурной жизни и государственнаго союза. Этого послѣдняго и недостаетъ южно-русской народности. Нѣкогда она жила въ общемъ русскомъ государственномъ и культурномъ союзѣ; потомъ, отдѣленная отъ этого союза внѣшними обстоятельствами, она сама разбилась на части: одна попала (еще съ половины XIV вѣка) подъ непосредственную польскую власть и польскую культуру, причемъ уже вскорѣ потеряла свои высшіе классы (они приняли польскую народность), такъ что русскою оставалась только низшая масса безправнаго народа; другая часть попала подъ власть литовскую, а затѣмъ вмѣстѣ съ литовскимъ княжествомъ подчинена была той же Польшѣ, причемъ опять высшій классъ почти поголовно сдѣлался польскимъ, и русскою оставалась лишь народная масса. Притомъ въ обѣихъ частяхъ племени потерпѣло и начало религіозное, всегда столь сильное въ народной жизни: православіе для значительной части народа смѣнено было уніей, которая не принадлежитъ къ исконнымъ началамъ русской народности и которая до сихъ поръ господствуетъ въ галицкой Руси. Просвѣщеніе литературное, нѣкогда общее для всей Руси и выросшее (худо ли, хорошо ли) на церковно-славянской почвѣ, впослѣдствіи стало подпадать вліянію польскому—до какой степени, это вѣроятно очень хорошо знаетъ г. О. Это—условія для самостоятельной литературы, которую г. О. хочетъ сравнивать съ французской и итальянской?

„Не такъ-то легко,—продолжаетъ галицко-русскій ученый,— вычеркнуть Русь-Украину съ карты Европы. Политическіе шовинисты могутъ сколько угодно желать, чтобы какая-нибудь народность не существовала самостоятельно, но сила историческихъ фактовъ возвѣщаетъ свѣту иное категорическое рѣшеніе: тотъ народъ, который имѣетъ всѣ условiя жизни, останется самостоятельнымъ и въ будущемъ, хотя бы московскіе панслависты усиливались соединить его съ народомъ россійскимъ. Впрочемъ ни-какая сила на свѣтѣ не въ состояніи будетъ лишить народности наше племя, которое именно теперь приходитъ къ національному самосознанію. Пока мы можемъ довольствоватъся именно въ Австріи особымъ національнымъ бытомъ"...

Итакъ, авторъ утверждаетъ, что южно-русская народность имѣетъ “всѣ условія жизни” для образованія самостоятелъной литературы; мы видѣли однако, что эти условія весьма неполны. Не говоря о томъ, что нѣтъ единаго литературнаго преданія, мы указывали, что нѣтъ также условія государственности, которое, однако, весьма въ данномъ случаѣ существенно: государственность дѣлаетъ языкъ народа всеобщимъ органомъ его жизни, языкомъ общественнаго быта, администраціи, просвѣщенія и т. д. и тѣмъ самымъ обогащаетъ его всѣмъ содержаніемъ бытовыхъ отношеній; становясь языкомъ школы не только низшей, но въ особенности высшей, языкъ народа обогащается всѣмъ содержаніемъ науки. Есть ли эти условія для языка южно-русскаго въ данную минуту? Ихъ нѣтъ: въ восточной части племени, вь Россіи, органомъ общественныхъ отношеній, администраціи, торговли, высшей школы и т. д. служитъ, по терминологіи г. О., языкъ „россійскій", а въ прежнее время это былъ языкъ польскій; въ западной части племени это былъ языкъ сначала польскій, а потомъ и нѣмецкій. До какой степени народный языкъ въ русской Галиціи, въ то время, когда она достигаетъ національнаго самосознанія, мало служитъ даже для отношеній общественныхъ, объ этомъ легко судить, читая галицко-русскія газеты: ихъ публицистическій языкъ пересыпанъ словами латинскими, нѣмецкими и, наконецъ, польскими, только переписанными русской азбукой.

Въ заключеніе, чтобы фактически указать внѣшнюю силу южно-русскаго племени, г. О. приводитъ статистическія цифры о велико-русскомъ и южно-русскомъ племени, взятыя изъ поль-скихъ и нѣмецкихъ источниковъ: онъ насчитываетъ южно-русскаго народа до 21 милліона слишкомъ (изъ нихъ 18 милл. въ Россіи и остальные въ Австріи), а съ прибавкой бѣлоруссовъ, говорящихъ, по его словамъ, нарѣчіемъ русско-украинскимъ, оказывается „русскаго" народа до 25 милліоновъ—между тѣмъ великоруссовъ, по его счету, имѣется только 34 милліона. Любая справочная книга могла бы доставить галицкому ученому болѣе точную современную цифру великорусскаго племени, и его статистическая параллель получила бы иной видъ, еслибы притомъ онъ откинулъ неправильно приписанныхъ къ его счету бѣлоруссовъ.

Таковы вводныя положенія, которыя г. О. ставитъ во главѣ своей исторіи. Не мудрено, что и въ самомъ изложеніи ея мы встрѣчаемся съ пріемами, способными удивить “россійскаго” читателя. Укрѣпившись въ той мысли, что настоящее русское племя была Русь южная, а на сѣверѣ была какая-то финско-славянская помѣсь, называвшаяся Москвою, а потомъ присвоившая себѣ непринадлежавшее ей имя „Руси", г. О. собираетъ факты древней русской словесности только въ Руси южной: начавши отъ Нестора, онъ кончаетъ свою исторію новѣйшими галицко-русскими писателями; литературу сѣверно-русскую онъ опускаетъ, какъ непринадлежащую къ его предмету.

Въ результатѣ получается нѣчто очень странное. Еслибы авторъ хотѣлъ провести генеалогію новѣйшей южно-русской литературы, онъ, безъ сомнѣнія, имѣлъ бы полное право искать ея исходнаго пункта въ древнемъ періодѣ, откуда вышелъ весь русскій народъ; но при этомъ ему долженъ былъ бы представиться вопросъ о томъ, какъ выдѣлить спеціалъно южно-русскіе элементы изъ общей связи исторіи и письменности того древняго періода, который не былъ только южно-русскимъ, и какъ опредѣлить дальнѣйшую судьбу и принадлежность памятниковъ. Эти вопросы не существуютъ, однако, для нашего историка: онъ довольствуется тѣмъ, что выбираетъ механически древнихъ писателей и произведенія, которымъ можетъ быть приписано южно-русское происхожденіе, и перечисляетъ ихъ въ хронологическомъ порядкѣ, не заботясь о томъ, чтобы раскрыть ихъ общее значеніе въ данную эпоху и опредѣлить ихъ связь съ послѣдующимъ. Случается при этомъ, что, вѣроятно для большей полноты картины, онъ заноситъ въ южно-русскую литературу и такіе памятники, принадлежность которыхъ къ ней сомнительна или которые даже къ ней совсѣмъ не принадлежатъ... Насколько намъ извѣстна вообще старая русская письменность, несомнѣнно одно, что произведенія ея, хотя часто дѣйствительно созданныя на югѣ, вовсе не имѣли, однако, какого-нибудь спеціально южно-русскаго значенія. Начать съ того, что если, какъ замѣчаетъ и г. О., языкъ этой письменности не былъ народный, а церковно-славянскій, слегка видоизмѣняемый вліяніями народной рѣчи, то онъ былъ совершенно одинаково доступенъ на югѣ и на сѣверѣ. Кромѣ того, были совершенно одинаковы тамъ и здѣсь культурныя условія, создавшія эту письменность. Главнымъ источникомъ письменной дѣятельности была одна и та же церковь, принесшая на югъ и сѣверъ одни и тѣ же, сначала въ особенности южно-славянскіе, памят-ники въ видѣ переводовъ священнаго писанія, богослужебныхъ книгъ, твореній святыхъ отецъ и иныхъ церковныхъ писателей, житій и поученій, византійскихъ хронографовъ, повѣстей, апокрифическихъ легендъ и т. д. Усвоеніе этихъ произведеній, являвшихся въ большомъ числѣ въ готовыхъ южно-славянскихъ переводахъ, очевидно, не могло быть приписано спеціально ни сѣверной, ни южной письменности: это чужое содержаніе, дававшее пищу возникавшей образовательной дѣятельности и направлявшее извѣстнымъ образомъ домашнія литературныя силы, воспринималось одинаково на югѣ и на сѣверѣ. Первые результаты этого просвѣтительнаго вліянія выразились появленіемъ русскихъ учительныхъ сочиненій и русской лѣтописи; то и другое являлось опять одинаково на сѣверѣ и югѣ, и для старыхъ книжныхъ людей видимо не представляло никакого различія то, исходили ли они отъ писателей сѣверныхъ или южныхъ: это была одна и та же школа, одно и то же содержаніе. Правда, бывали оттѣнки: вслѣдствіе того, что на югѣ сосредоточивались въ первое время великія княженія, шла болѣе оживленная политическая жизнь, собирались большія образовательныя средства, въ южныхъ произведеніяхъ сказывалось болѣе оживленія, напримѣръ въ лѣтописи, тогда какъ на сѣверѣ эта лѣтопись была болѣе сухою; на югѣ, повидимому, письменная производительность была въ первое время сильнѣе, но это не измѣняло общихъ условій литературы, и доказательствомъ ея цѣлъности въ этомъ періодѣ можетъ служить то легко наблюдаемое обстоятельство, что произведенія письменности—безразлично сѣверной и южной — обращались одинаково тамъ и здѣсь. Такъ, южная лѣтопись перешла на сѣверъ и служила обыкновенно началомъ для мѣстныхъ лѣтописей, которыя въ дальнѣйшемъ продолженіи посвящались уже только мѣстнымъ событіямъ, какъ, съ другой стороны, извѣстно, что лѣтописный сводъ, носящій имя Нестора, въ свою очередь, заключалъ въ себѣ данныя, почерпнутыя изъ чужихъ мѣстныхъ лѣтописей. Словомъ, если Русь удѣльнаго періода, при всемъ ея дѣленіи на земли съ ихъ мѣстною жизнью и интересами, была объединена одною вѣрою, династіей и общимъ племеннымъ инстинктомъ, то она была также объединена и одною письменностью. Очевидно, что выдѣлить изъ этой письменности тѣ или другія произведенія, писанныя на югѣ, и механически сопоставлять ихъ, какъ историческое явленіе, это будетъ значить насильственно вырвать факты изъ ихъ естественной связи и поставить въ чисто искусственную и потому фальшивую систему. Правда, много памятниковъ древней письменности, и особливо южно-русской, погибло въ позднѣй-шихъ нашествіяхъ и военныхъ истребленіяхъ и многое, вѣроятно, безслѣдно, но внимательный историкъ не могъ бы тѣмъ не менѣе забыть того значительнаго факта, что большинство этихъ произведеній сохранилось до нашего времени въ спискахъ сѣверно-русскихъ. Достаточно было бы этого факта, чтобы понять древній періодъ совсѣмъ иначе, чѣмъ понимаетъ его г. О. Можно признать (и это, вѣроятно, справедливо), что именно южная Русь въ древнемъ періодѣ проявляла наиболѣе оживленную умственную дѣятельность; но результатъ ея, быть можетъ, становился тѣмъ цѣннѣе, что дѣлался достояніемъ обще-русскимъ. Историческая картина довершается еще слѣдующимъ важнымъ явленіемъ. Когда миновалъ древній періодъ и произошло политическое раздробленіе Руси на сѣверную (новгородскую и суздальско-московскую), западную (малорусско-бѣлорусскую въ литовскомъ великомъ княжествѣ) и юго-западную (галицко-русскую въ составѣ Польши), то литературная традиція чрезвычайно ослабѣла, частью даже прервалась совсѣмъ въ двухъ послѣднихъ и сохранилась только въ первой. Здѣсь въ письменности сѣверной Руси не только сберегались произведенія стараго періода, но и послужили исходнымъ пунктомъ дальнѣйшаго развитія. Такъ развивалось обширнымъ образомъ лѣтописаніе, причемъ основою оставалась Несторова лѣтопись, и здѣсь же создались потомъ первые опыты историческихъ сводовъ, т.-е. цѣльныхъ изложеній русской исторіи, конечно, въ томъ духѣ, какѣ въ тѣ вѣка понималась исторіографія. Первыя житія святыхъ, явившіяся на югѣ (житія Бориса и Глѣба, Печерскій Патерикъ), развились на сѣверѣ въ цѣлую обширную литературу житій. Первыя древнія поученія распространились въ обширную массу подобныхъ произведеній. Самое Слово о полку Игоревѣ нашло отзвукъ на сѣверѣ у писателя, прославлявшаго побѣду Дмитрія Донского надъ татарами. Обширное собраніе древней повѣсти византійско-южно-славянскаго происхожденія и апокрифической легенды, какъ надо думать, впервые появлявшееся на югѣ, разрослось по преимуществу въ сѣверной письменности, получивши здѣсь распространеніе въ народной массѣ и разнообразно отразившись въ самой народной поэзіи, и т. д. Однимъ словомъ, наблюдая ходъ старой русской письменности отъ древнѣйшихъ временъ до самаго XVIII вѣка, мы находимъ непрерывавшуюся нить развитія, составившую цѣльное историческое преданіе. Наконецъ, даже народно-эпическая память о древнемъ Кіевѣ и князѣ Владимірѣ сохранилась только въ сѣверной былинѣ: въ настоящее время Илья Муромецъ несравненно популярнѣе на сѣверѣ, чѣмъ на югѣ, въ Кіевѣ, гдѣ преданіе указываетъ мѣсто его погребенія... Все это было естественно. Въ древнемъ періодѣ, до татаръ и до политическаго раздробленія Руси, не было никакой спеціально южно-русской литературы; была общая литература русскаго или русско-славянскаго письменнаго языка, распростра- , нявшаяся одинаково по всѣмъ областямъ тогдашняго русскаго племени. Для той поры современные филологи только съ нѣкоторымъ усиліемъ отыскиваютъ въ памятникахъ слѣды мѣстныхъ нарѣчій, во всякомъ случаѣ столъ незначительные, что строить на нихъ какую-либо отдѣльную литературу нѣтъ никакой возможности.

Это самое, однако, и старается сдѣлать г. О., для чего ему пришлосъ прежде всего разорвать то цѣльное литературное преданіе, которое мы сейчасъ указывали. Укажемъ нѣсколъко подробностей.

Поставивъ задачей непремѣнно выдѣлить южно-русское, г. О. вынужденъ былъ къ подбору фактовъ и освѣщенію, не вытекавшимъ изъ сущности дѣла. Какъ ни было скудно содержаніе древней литературы по сравненію съ широкимъ умственнымъ движеніемъ, развивавшимся въ литературѣ западной, наши историки литературы отыскиваютъ въ ней несомнѣнные элементы живого историческаго значенія и вліянія на народный бытъ и міровоззрѣніе; чѣмъ больше историки вникаютъ въ подробности этой старой письменности, тѣмъ больше открывается этихъ образовательныхъ и даже поэтическихъ взаимодѣйствій. Первоначальный языкъ книги былъ церковный, хотя близкій, но чужой; переводы какихъ-либо сложныхъ реторическихъ произведеній византійской литературы, безъ сомнѣнія, часто бывали непонятны народной массѣ (какъ научная книга непонятна ей до сихъ поръ), тѣмъ не менѣе народъ мало-по-малу привыкалъ къ этому языку, который въ свою очередъ все больше принималъ русскіе оттѣнки; въ концѣ-концовъ, литература церковная, въ простѣйшихъ по изложенію произведеніяхъ, становилась литературой популярной и оказала, наконецъ, несомнѣнное вліяніе на весь складъ народнаго мышленія и вѣрованія, создала въ народѣ то глубокое сознаніе своего христіанства, которымъ послѣ онъ такъ рѣзко отличалъ себя отъ всякаго иновѣрца восточнаго и западнаго. Извѣстно, что въ сѣверной московской Руси это привело, наконецъ, къ крайней религіозной нетерпимости, которая стала и нетерпимостью національной. По старому народному представленію, міръ сталъ дѣлиться на двѣ части—русскихъ, людей православныхъ, Русь святую, и на басурманъ, поганыхъ, къ которымъ присоединялись въ случаѣ надобности даже католики и лютеране. На томъ же міровоззрѣніи сложились привычки народнаго благочестія, религіознаго повѣрья и обряда. Съ нѣкоторымъ различіемъ въ подробностяхъ, но то же христіанское міровоззрѣніе развилосъ и въ народѣ южно-русскомъ, и нѣтъ сомнѣнія, что именно первые зачатки старой церковной письменности имѣли при этомъ весьма важное значеніе. Уже старая лѣтопись приводитъ примѣры того, какъ высоко цѣнилось и какимъ вліяніемъ сопровождалось въ старину „книжное почитаніе". На многіе вѣка это книжное почитаніе, по преимуществу изъ церковно-учительной и легендарной литературы, было главною образозательною пищею народа и составило фактъ, котораго не можетъ обойти и не оцѣнить историкъ литературы. Г. О. какъ будто совсѣмъ не видитъ этого факта. Приступая къ изложенію своего предмета, онъ дѣлаетъ замѣчаніе, что, по общему мнѣнію, литература бываетъ душою народной жизни и что исторія литературы бываетъ картиной духовной жизни народа; но такъ бываетъ,—говоритъ онъ;—только въ той литературѣ; которая развивается правильно съ вниманіемъ къ народной жизни, „а русская (южно-русская) письменная литература является душою народной жизни только въ новѣйшемъ періодѣ, когда русскіе писатели стали дѣйствительно пользоваться языкомъ и міровоззрѣніемъ народа". Цѣлая исторія южно-русской литературы представляется ему въ такомъ видѣ: „До Ивана Котляревскаго письменная литература не была народною, потому что развитію ея препятствовали три элемента: во-первыхъ, церковно-славянская византійщина, затѣмъ польская культура съ средневѣковой схоластической наукой и, наконецъ, образовательное иго московскаго царства". Такимъ образомъ выходитъ, что исторія южно-русской литературы до Котляревскаго становится какъ бы излишней, потому что ея какъ будто и не было, и затѣмъ, что народное есть только простонародное. Въ самомъ дѣлѣ, какую цѣну можетъ имѣть явленіе, носившее съ древнѣйшей поры и до самыхъ послѣднихъ годовъ XVIII вѣка только одинъ отрицателъный характеръ? Во всемъ этомъ прошедшемъ г. О. цѣнитъ только Слово о полку Игоревѣ и народную поэзію; все остальное представляется ему какъ будто ненужнымъ хламомъ, который понапрасну загромождалъ старую письменность и отъ котораго не было народу никакого прока. Какъ видитъ читатель, отсутствіе правильнаго историческаго пониманія вопіющее.

Отзывы южно-русскаго историка о древнемъ періодѣ, значеніе котораго мы выше отчасти указали, дѣйствительно подтверждаютъ, что этотъ періодъ кажется ему совершенно чуждымъ для народа. „Отъ того времени, какъ Владиміръ Великій, окрестивши Русь, основалъ въ Кіевѣ первыя школы для изученія языка церковно-славянскаго, и до уничтоженія Запорожской сѣчи, почти ни одинъ правитель не думалъ просвѣтить Русь роднымъ словомъ и собственною наукою, почти ни одинъ грамотѣй не писалъ ничего такого, что могло бы просвѣтить незрячихъ братьевъ. Поэтому произошло такое чудо, что люди грамотные жили въ сторонѣ отъ народа, не заботясь о его просвѣщеніи, и писали главнымъ образомъ на мертвомъ языкѣ такія произведенія, отъ которыхъ вѣяло только холодомъ на молодой умъ родного народа. Когда же правители, архіереи и книжники стали наперекоръ культурнымъ стремленіямъ неграмотнаго народа, то литература письменная отдѣлилась отъ устныхъ простонародныхъ сказаній. Отъ того эта литература явилась по большей части мертвою, не оживляясь тою живою рѣчью, какою говорила вся живая Русь. Вслѣдствіе того, отдѣльно отъ этой неразумной дѣятельности ученыхъ грамотѣевъ, проявлялось самородное просвѣтительное стремленіе люда неграмотнаго (?), и эти-то заброшенные книжниками незрячіе смерды, казаки (?) и вообще земледѣльцы создали себѣ свою словесность, которая жила долгіе вѣка въ устахъ народа. Книжники писали сборники, слова, посланія и иныя вещи князьямъ, іерархіи и панамъ на потѣху, а неграмотный народъ пѣлъ себѣ колядки, пѣсни и думы и разсказывалъ старыя сказки, сберегая въ этихъ произведеніяхъ преданія своихъ дѣдовъ. Рядомъ съ мертвечиною книжной литературы повѣяло животворнымъ воздухомъ отъ устной словесности простого народа. И теперь ученый свѣтъ дознался, что эта словесность есть самая дорогая жемчужина въ литературной сокровищницѣ всей славянщины; изъ этой устной русской словесности въ первый разъ узнала Европа, кто мы, чья правда, чья кривда и чьи мы дѣти. По истинѣ удивительное чудо. Всѣ тѣ книжники, которые до недавняго времени не хотѣли сближаться съ простымъ народомъ, которые въ гордости своей не хотѣли ничему учить его, теперь смиренно приходятъ къ своимъ неученымъ братьямъ и прилежно перенимаюгъ ихъ самородное просвѣщеніе,—люди ученые идутъ въ людъ неученый учиться отъ него поэзіи, философіи, этнографіи" (?)...

Рѣдко можно встрѣтить въ исторіяхъ литературы такую путаницу фактовъ и понятій. Не знаешь, хорошо или худо поступилъ Владиміръ Великій, окрестивши Русь, потому что, какъ скоро крещеніе совершилось, не могло того не произойти, что произошло, т.-е. что молодое христіанское общество позаботится имѣть прежде всего переводъ писанія богослужебныхъ и иныхъ церковныхъ книгъ; случилось, что эти переводы существовали уже на родственномъ славянскомъ языкѣ, весьма доступномъ для русскихъ людей (доказательство въ томъ, что они быстро овладѣли имъ и для собственныхъ пнсаній), и понятно, что эти книги распространились церковнымъ употребленіемъ, не оставшись чуждыми и народу. Вмѣстѣ съ этимъ появляются первыя попытки просвѣщенія; нѣтъ сомнѣнія, что такая вещь, какъ лѣтопись, вовсе не была ни „неразумнымъ" дѣломъ, какъ представляетъ это г. О., ни ”книжной мертвечиной": это былъ замѣчательный фактъ національнаго самосознанія; кіевскій Патерикъ былъ опять не дѣломъ однихъ книжниковъ, а также и народной массы, въ средѣ которой уже начинала создаваться христіанская легенда. Намъ жаль, конечно, что старые книжники столь отрицательно относились къ народной поэзіи своего времени, но, съ своей точки зрѣнія, они въ древней Руси, какъ и вездѣ, были въ значительной мѣрѣ правы: народная поэзія, которую они имѣли передъ собой, была дѣйствительно поэзія языческая; они не могли любить ее, не противорѣча своему христіанскому убѣжденію. Если эта поэзія, въ которой г. О. находитъ „самородное просвѣтительное стремленіе" неграмотнаго народа, не проникла въ литературу, надо думать, что самое стремленіе было слабо, и пожалѣть, что неграмотныхъ было слишкомъ много: иначе народная стихія несомнѣнно проникла бы въ литературу, какъ проникала у средневѣковыхъ народовъ запада. Мы можемъ сожалѣть съ нынѣшней точки зрѣнія, что для насъ исчезла почти безъ слѣда народная поэзія тѣхъ вѣковъ, но съ точки зрѣнія первыхъ русскихъ христіанъ дѣло стояло иначе: они въ самомъ дѣлѣ не могли мириться съ явнымъ язычествомъ; вмѣстѣ съ тѣмъ, однако, эти старые книжники вовсе не остались равнодушны къ народной старинѣ: лѣтопись Нестора сберегла цѣлый рядъ народныхъ эпическихъ преданій. Далѣе, при всемъ интересѣ, какой представляетъ народная поэзія для современныхъ книжниковъ, г. 0. слишкомъ преувеличилъ дѣло, когда говоритъ, что они идутъ учиться у народа не только поэзіи и этнографіи, но и философіи. Наконецъ, какіе казаки бывали въ древнемъ періодѣ?

Дальше опять идутъ жалобы, что „русскіе (т. е. опять южно-русскіе) писатели до Ивана Котляревскаго по большей части не обращали вниманія на народную жизнь и что ихъ произведенія являются по преимуществу подражаніемъ византійскимъ образцамъ, не имѣвшимъ ничего сходнаго съ живой народной словесностью. Лишь кое-гдѣ сквозь завѣсу церковности проглядываютъ дѣти русской матери, проявляются произведенія, написанныя на основѣ своего родного воззрѣнія, примѣръ — Слово о полку Игоревѣ; но іерархи, да и простые чернецы не благопріятствовали развитію литературы свѣтской, въ которой видѣли остатки языческаго вѣрованія. Такимъ образомъ сталось, что русскіе грамотѣи прилежно переписывали всякія церковныя произведенія и пугалисъ писанія свѣтскаго, несогласнаго, по ихъ мнѣнію, съ основою христіанской вѣры".
Опасаемся, что это видимое недружелюбіе къ церковнымъ писателямъ, которые слѣдовали византійскимъ образцамъ, не свидѣтельствуютъ о томъ, чтобы историкъ достаточно вникнулъ въ отношенія древняго періода „русской словесности", т. е. въ самый исходный пунктъ того развитія, исторію котораго онъ хочетъ излагать. Какъ мы замѣтили выше, можно сожалѣть, что наша древняя письменностъ не сохранила намъ старыхъ поэтическихъ сказаній русскаго народа, но съ другой стороны, вѣроятно, немалую долю этого забвенія народной словесности (которую г. О. называетъ „самостоятельнымъ просвѣтительнымъ стремленіемъ” или даже „свѣтской литературой") слѣдуетъ приписать самому народу, очень малой силѣ этого стремленія; и что сдѣлать могла народная словесность или „родное міровоззрѣніе” въ томъ случаѣ, когда новой письменности нужно было пріобрѣсти какой-нибудь запасъ познаній, напримѣръ, по исторіи церковной или по исторіи свѣтской, — въ тогдашнихъ условіяхъ только и оставалось обращаться къ византійскимъ образцамъ. Наконецъ, всѣхъ этихъ правителей и іерарховъ книжниковъ, которыми недоволенъ г. О., создавалъ, въ концѣ концовъ, этотъ же самый народъ, тѣмъ болѣе, что древній порядокъ русской жизни г. О. изображаетъ какъ „демократическую федерацію".

Исторію южно-русской литературы г. О. дѣлитъ на пять періодовъ: первый, до татарскаго нашествія, называемый у него славянско-русскимъ; второй, „до соединенія юго-западной Руси съ Польшею" (въ 1386 году), періодъ упадка; третій, до основанія Кіевской академіи (1632), періодъ польско-русскій; четвертый, до Котляревскаго, періодъ схоластическій; пятый, отъ Котляревскаго до нашего времени, считается чисто русскимъ или народнымъ. Внѣшнія дѣленія подобнаго рода бываютъ въ сущности неважны, если историкъ вѣрно отмѣтитъ сажые процессы, совершавшіеся въ этихъ рамкахъ. Въ южно-русской словесности, съ точки зрѣнія народности, которую ставитъ г. О, второй, третій и четвертый періоды не представляютъ значительной разницы: „упадокъ" второго періода подготовлялъ „соединеніе" Руси съ Польшей, т. е. подчиненіе ей; періодъ схоластическій могъ бы опять называться польско-русскимъ, потому что схоластика приходила сюда именно изъ польскаго источника. Такъ или иначе, все это время, отъ древнѣйшихъ вѣковъ до Котляревскаго или до конца ХѴШ столѣтія, было временемъ, когда то, что южно-русскій историкъ считаетъ единственно важнымъ элементомъ литературы, т. е. народностъ, по его же мнѣнію совершенно или только съ очень немногими исключеніями отсутствовало въ письменной литературѣ, сберегаясь только въ устномъ преданіи и народной поэзіи. Но если эта картина вѣрна, гдѣ же тѣ историческія основанія, которыя по мнѣнію г. О. утверждаютъ самостоятельное развитіе южно-русской литературы? Въ теченіе всей своей исторіи до XIX столѣтія литература не выражала народа; съ XIX столѣтія она опять далеко не во всемъ самостоятельна и народна: съ одной стороны, мы видѣли, что начинатели галицко-русскаго возрожденія не вдругъ рѣшили, какъ должно пониматься русское родство ихъ народа; съ другой, южно-русская литература, выдвигая народное, все еще смѣшиваетъ его съ простонарод-нымъ — между тѣмъ настоящая самостоятельная литература должна служить не только всѣмъ слоямъ націи, но и всѣмъ отраслямъ умственной и художественной жизни общества. Существуютъ ли эти условія въ южно-русской современной литературѣ—предоставляемъ рѣшать самому историку. На этомъ мы могли бы остановиться въ разборѣ книги г. О., потому что изъ этихъ руководящихъ мыслей не трудно представить себѣ историческую постановку самыхъ подробностей. Мы приведемъ только два, три примѣра.

Г. О. понимаетъ литературу въ широкомъ смыслѣ; въ его изложеніе древняго періода входятъ не только памятники собственно литературные, произведенія поэтическаго творчества или учительныя и историческія, но и памятники бытового характера, напр. законодательства и т. п. Притомъ въ число памятниковъ южно-русскихъ попадаютъ иногда и такіе, которые собственно южной Руси не принадлежали и понадобились повидимому для округленія. Такимъ образомъ мы находимъ здѣсь изложеніе „Русской Правды”. Древнѣйшій текстъ Нестора автору приходится указывать въ лѣтописи суздальской. Въ южно-русскую литературу зачислено Слово Даніила Заточника: авторъ этого памят-ника, по словамъ г. О., „былъ типомъ украинца", но вслѣдъ затѣмъ историкъ замѣчаетъ: „жаль только, что о жизни этого мужа мы почти ничего не знаемъ,—неизвѣстно намъ, кто былъ Данило, гдѣ родился, гдѣ и когда жилъ и т. д”. Какимъ же образомъ этотъ совсѣмъ иеизвѣстный человѣкъ могъ быть „типомъ украинца" и какіе тогда были украинцы?

Какимъ образомъ случилось, что при той „книжной мертвечинѣ", какую одну видитъ г. О. въ старой письменности, могли являться такія живыя произведенія, какъ поученіе Владиміра Мономаха, волынско-галицкая лѣтопись, а въ особенности Слово о полку Игоревѣ, которымъ онъ восторгается,—остается совершенно неизвѣстно. У южно-русскаго историка нѣтъ и мысли о томъ, чтобы выяснить эти старыя отношенія южно-русской письменности, которая, повторимъ опять, была тогда и общею русскою письменностью. Произведенія литературы являются отрывочно, безъ антецендентовъ и безъ историческаго освѣщенія. Ему не нравится византійское преданіе: оно въ самомъ дѣлѣ давно покинуто тою частью южной Руси, которая много вѣковъ назадъ приняла унію; въ нынѣшней галицкой Руси эта унія держится и понынѣ. Это обстоятельство, какъ намъ кажется, повліяло на историческія представленія нашего писателя. Мы не думаемъ упрекать его въ томъ, что онъ держится уніатскаго преданія своей родины, которое было для него совершившимся фактомъ; мы хотимъ только сказать, что всякому историку для правильнаго уразумѣнія прошедшаго необходимо переноситься въ условія прежней жизни, такъ какъ только при этомъ ему будутъ понятны и ея явленія. Кромѣ того кажется намъ, что этимъ обстоятельствомъ вообще какъ будто нарушается то историческое преданіе южно-русской народности, которое кажется автору столь незыблемымъ. Что такое нарушеніе происходитъ дѣйствительно, примѣръ этого мы видимъ въ самомъ изложеніи нашего историка: ему остался непонятенъ древній періодъ южно-русской словесности, непонятенъ въ двухъ весьма крупныхъ отношеніяхъ. Во-первыхъ, ему осталось непонятно (или завѣдомо, по антипатіи къ современной Россіи, не признается имъ) то единство южной и сѣверной Руси въ древнемъ періодѣ, на которое мы не однажды указывали, а во-вторыхъ, ему остается непонятенъ характеръ древняго періода относительно самого южнаго народа. Даже говоря только объ этомъ послѣднемъ, получается чрезвычайно странная картина древней Руси: христіанская письменность, явившаяся изъ византійскаго и южно-славянскаго источника, оказывается чѣмъ- какъ бы противонароднымъ; г. О. въ нѣсколько пріемовъ говоритъ о томъ, что это была письменность мертвая, служившая только князьямъ, іерархіи и панамъ, и чуждая народу, который, наперекоръ ей, сохранялъ свою народную словесность, составляющую въ ея нынѣшнихъ отголоскахъ наилучшія сокровища народности. Историкъ забылъ все то громадное вліяніе, какое создано было введеніемъ христіанства и этой самой письменностью; забылъ, что здѣсь образовалась та могущественная черта — не только южно-русской, но въ то же время сѣверно-русской, вообще цѣлой русской народности,—которая стала съ тѣхъ поръ въ умахъ самого народа его отличительной особенностью: сознаніе себя какь народа христіанскаго, именно православнаго, сознаніе, которое подняло потомъ народную массу противъ католицизма, уніи, и затѣмъ польскаго господства, которое повлекло этотъ народъ къ соединенію съ „Москвою". Историкъ забылъ съ другой стороны, что это самое христіанство и дѣйствовавшая въ его духѣ (конечно, въ размѣрѣ старинныхъ понятій) письменность оказали чрезвычайно обширное вліяніе на духовный складъ самой народности: они дали этой народности извѣстную складку нравственныхъ понятій и сообщили народной поэзіи обширный запасъ христіанскихъ легендарныхъ мотивовъ и подѣйствовали, вѣроятно, очень глубокимъ образомъ на самое старое содержаніе этой поэзіи. Не усмотрѣть этихъ отношеній есть крупная, скажемъ даже— грубая историческая ошибка.

Далѣе, непризнаніе обще-русскихъ связей древней письменности обличается самымъ изложеніемъ южно-русскаго историка. Изслѣдователи старой русской письменности раскрыли въ послѣднее время цѣлый обширный отдѣлъ ея, состоявшій въ такъ-называемыхъ апокрифическихъ сказаніяхъ разнаго рода, которыя въ большомъ изобиліи распространены были въ рукописномъ обращеніи, а затѣмъ нашли множество отраженій въ народныхъ повѣріяхъ и самой поэзіи, составившей цѣлый особенный слой въ народномъ міровоззрѣніи вообще; литературная исторія этихъ памятниковъ донынѣ не вполнѣ разъяснена, но отраженія ихъ оказались, конечно, и въ средѣ преданій народа южно-русскаго. Г. О. не могъ не миновать ихъ. При своей точкѣ зрѣнія онъ могъ дать имъ, по обыкновенію, только отрывочное, случайное объясненіе . Точно также отрывочно и случайно поставленъ отдѣлъ старыхъ повѣстей и сказокъ—о царѣ Соломонѣ, Троянской войнѣ, Александрѣ Македонскомъ, Богатой Индіи, Купцѣ Ба-саргѣ и т. д. Очень возможно и даже вѣроятно, что эти произведенія, т.-е. какъ апокрифическія сказанія, такъ и повѣсти, именно наиболѣе старыя, извѣстны были и въ той части русскаго народа и письменности, которую г. О. выдѣляетъ какъ спеціально южно-русскую; но несомнѣнно и то, что въ огромномъ болъшинствѣ эти памятники сохранялись и развивались въ письменности великорусской, а болѣе поздніе обращались исключительно только въ послѣдней. Теперь, чтобы не пропустить со-всѣмъ этихъ двухъ отдѣловъ письменности, имѣвшихъ значеніе популярное, т.-е. болѣе или менѣе распространенныхъ въ народѣ, южно-русскому историку приходится указывать ихъ по источникамъ сѣвернымъ.

Вообще всѣ тѣ явленія литературной и образовательной исторіи, гдѣ проявлялась такая параллельность, связь, взаимодѣйствіе, наконецъ единство,—а такихъ явленій, какъ извѣстно, было не мало,—изображаются у г. О. такъ, какъ будто рѣчь идетъ о совершенно различныхъ народахъ, имѣющихъ между собою только то отношеніе, что одинъ насильственно или обманнымъ образомъ покорилъ себѣ другой, присвоилъ себѣ его имя и совсѣмъ не допускаетъ для него самостоятельнаго развитія, которое теперь становится возможнымъ подъ покровомъ Австріи. Историкъ не хочетъ знать стараго единства южной и сѣверной Руси (предполагая въ то же время единство между древнимъ православнымъ Кіевомъ, священнымъ по сіе время для всего русскаго народа, и уніатско-австрійской Галиціей); не хочетъ знать стараго единства литературнаго,—пользуясь, однако, для исторіи южной литературы памятниками сѣверной, какъ для новѣйшихъ временъ не хочетъ признать всего значенія того .участія, какое приняли южно-русскія силы съ половины XVII вѣка въ установленіи просвѣщенія и литературы въ новой Россіи .

Такова въ особенности вся первая часть книги г. О. Вторая часть, въ двухъ большихъ выпускахъ, посвященная изложенію новѣйшаго періода южно-русской литературы, представляетъ много полезнаго фактическаго матеріала, главнымъ образомъ новаго относительно дѣятелей галицкихъ. Кромѣ немногихъ общихъ замѣчаній о состояніи школъ, ходѣ образованія и т. п., изложеніе за-ключается не столько въ опредѣленіи общаго хода литературнаго движенія, сколько въ номенклатурѣ и біографіяхъ писателей по старомоднымъ рубрикамъ: поэзія эпическая, лирическая, дра-матическая, причемъ писатели галицко-русскіе перемѣшаны съ нашими малорусскими, такъ что, напримѣръ, послѣ Шашкевича и Устіановича слѣдуютъ Метлинскій, Шевченко, Аѳанасьевъ-Чуж-бинскій, потомъ опять Гушалевичъ, Климковичъ и пр. Понятно, что въ настоящихъ историческихъ отношеніяхъ Шевченко вовсе не стоитъ между Шашкевичемъ и Климковичемъ, какъ и вообще перемѣшать нашу и галицкую южно-русскую литературу въ большинствѣ случаевъ, если не во всѣхъ, будетъ рискованно, потому что были весьма различны и исходныя точки, и литературный складъ, и самые результаты. Г. Огоновскій, смѣшивая ихъ въ одну кучу, очевидно, имѣлъ въ виду доказать единство и тождество южно-русской литературы отъ древняго кіевскаго періода и до-нынѣ, и отъ Харькова до Львова.

Изъ вышеизложеннаго можно достаточно видѣть историческіе и націоналъные взгляды галицко-русскаго ученаго; можно видѣть и то, сколько въ нихъ ошибочнаго и натянутаго. Мы вовсе не принадлежимъ къ врагамъ южно-русской литературы, ни галицкой, ни нашей. Первая въ особенности имѣетъ передъ собой важную задачу поддержать народную жизнь своего племени и провести ее черезъ австрійскіе и польскіе подводные камни. Что касается до второй, мы не однажды высказывали свое мнѣніе, что и она имѣетъ свое право на существованіе и что ея развитіе не только не вредило бы цѣльной русской жизни, но, напротивъ, обогащало бы ее извѣстными сторонами цѣлой русской національной природы, какъ это уже и бывало. Ограниченіе ея свободнаго хода можетъ имѣть тѣ или другіе ненормальные результаты... При всемъ томъ мы считаемъ книгу г. Огоновскаго (можетъ быть, одинъ изъ упомянутыхъ сейчасъ ненормальныхъ результатовъ?), т.-е. разобранныя здѣсь ея основныя положенія, не только исторической ошибкой, но и ошибкой въ смыслѣ народно-общественныхъ понятій. Она создаетъ историческій фантомъ, хочетъ скрыть историческія отношенія южно-русскаго племени, уединяя его отъ того цѣлаго, съ которымъ оно связано тѣми или другими нитями. Галицко-русскій историкъ не желаетъ признавать русской литературы (по его номенклатурѣ „россійской", “великорусской"); пусть онъ лично не любитъ ее, но, какъ историкъ, онъ обязанъ знать ея отношенія, а какъ благоразумный патріотъ, онъ долженъ бы видѣть, что во всякомъ случаѣ это литература сильнѣйшаго славянскаго племени, литература по содержанію богатая и единеніе съ которой могло бы послужить большимъ благомъ для небольшой литературы его собственнаго племени.

Можетъ ли галицко-русская литература существовать одна, сама по себѣ, съ тѣмъ запасомъ эпической, лирической и драматической поэзіи, какой сосчитанъ въ книгѣ г. Огоновскаго, съ маленькимъ запасомъ научныхъ произведеній, какой въ ней имѣется, существовать, какъ національное выраженіе племени, которое этотъ писатель считаетъ въ двадцать-одинъ или даже двадцать-пять милліоновъ, и какъ образовательное средство для этихъ (предполагаемыхъ) милліоновъ? Очевидно, нѣтъ; но если только племя способно къ развитію и ищетъ его, оно вынуждено искать средствъ къ этому развитію въ другихъ источникахъ; въ Россіи оно ихъ находитъ при помощи русской литературы и русской науки; въ Галиціи, при точкѣ зрѣнія г. Огоновскаго, оно можетъ находить ихъ, теперь и впредь, только въ источникѣ австрійско-нѣмецкомъ и польскомъ. Не будемъ разбирать, хороши или дурны эти источники; но думаемъ, что во всякомъ случаѣ народные элементы галицкой Руси при нихъ не выиграютъ по той простой причинѣ, что просвѣщеніе, заимствуемое этими путями, не въ состояніи затронуть никакой національной струны и должно будетъ только отдалять отъ племенной почвы. Если до сихъ поръ при всей слабости славянской взаимности, славянскія племена тѣмъ не менѣе извлекли несомнѣнно великую національную пользу изъ взаимно-славянскихъ отношеній, то тѣмъ болѣе галицко-русской народности слѣдовало бы не уединяться въ узкіе предѣлы племенной особности, которая въ подобныхъ формахъ представляется только провинціализмомъ, а напротивъ, расширить свои стремленія въ общеславянскомъ смыслѣ, и здѣсь прежде всего—не удаляться, а вступить въ тѣсный союзъ съ самой крупной литературой славянскихъ племенъ и южно-русскому племени наиболѣе близкой, литературой русскаго народа. Условія этой послѣдней не всегда бывали благопріятны, но галицко-русское просвѣщеніе могло бы найти въ ней богатую для себя пищу и особливо въ той области народолюбія и народовѣденія, какую особенно желаютъ развивать у себя галицко-русскіе патріоты. Къ сожалѣнію, они не любятъ русской литературы, — да и не знаютъ ее.