Вместо предисловия

То, что произошло с Украиной, можно сравнить с запоем. В шинке, куда забрел ненароком наивный малороссийский мужик, его опоили самогонкой, настоянной на дурном зелье.

Опившись зелья, мужик принялся буянить, крушить все вокруг, говорить гадости своим близким… В пьяном угаре он за короткое время умудрился разрушить то, что создавалось им долгие годы ценой непосильного труда.

В итоге – пропил значительную часть имущества, разругался с родственниками, попал в долговую кабалу… Вдобавок, пока он валялся пьяный, его ограбили…

Однако запой, и все его тяжкие последствия – это еще не смерть. После запоя и жестокого похмелья нужно, оглядев себя в зеркале, исправлять ошибки и пытаться наверстать упущенное.

Запой – это, конечно, не смерть. Правда, последний запой, в котором до сих пор пребывает наш персонаж, — из таких, после которых те, кто надеются еще жить – вовсе бросают пить…

1

«Самый вопрос о пользе и возможности употребления в школе этого наречия не только не решен, но даже возбуждение этого вопроса принято большинством малороссиян с негодованием, часто высказывающимся в печати. Они весьма основательно доказывают, что никакого особенного малороссийского языка не было, нет и быть не может и что наречие их, употребляемое простонародьем, есть тот же русский язык, только испорченный влиянием на него Польши; что общерусский язык так же понятен для малороссов, как и для великороссиян и даже гораздо понятнее, чем теперь сочиняемый для них некоторыми малороссами и в особенности поляками так называемый украинский язык. Лиц того кружка, который усиливается доказать противное, большинство самих малороссов упрекают в сепаратистских замыслах, враждебных России и губительных для Малороссии» (Из «отношения», направленного министром внутренних дел Валуевым министру народного просвещения Головину)¹.

Когда украинские пропагандисты в своих целях бесконечно тиражируют выдернутые из контекста слова «никакого особенного малороссийского языка не было, нет и быть не может», то предусмотрительно «забывают» уточнить, что мнение, выраженное этими словами, принадлежит не самому министру, а «большинству малороссиян» – министр же это мнение только приводит, заявляя о своем с ним согласии. «Забывают» они упомянуть и о том, что министра внутренних дел вопрос о малороссийском языке интересует лишь, как сказано в том же документе: «вследствие обстоятельств чисто политических, не имеющих никакого отношения к интересам собственно литературным»² – а именно по причине того, что в условиях польского восстания «большая часть малороссийских сочинений действительно поступает от поляков»³.

Впрочем, зная повадки тех, кто в разные времена сеял на Украине семена сепаратизма, подобному способу цитирования особо удивляться не приходится. Ведь мы имеем дело с теми самими господами, которые постоянно потчуют доверчивых своих земляков всякого рода баснями. Однако, что касается письма Валуева, то сегодня оно интересно в первую очередь не столько как исторический документ, отражающий связанные с Украиной политические перипетии полуторавековой почти давности, и даже не тем, что оно было использовано для беспрецедентной дезинформации, существенно повлиявшей на ход нашей истории… Сегодня наибольший интерес все таки представляет неизбежно возникающий при чтении этого письма вопрос о том, куда с тех пор подевалось то «большинство малороссиян», которые сознавали важность для себя общерусского языка и общерусского образования, так что даже «с негодованием» относились к попыткам ввести в Малороссии преподавание на местном наречии вместо русского языка? Неужели все эти люди были конъюнктурщиками и карьеристами, и держались русской культуры исключительно из корыстных соображений? Неужели конъюнктурщиком был Гоголь, как и многие те малороссы, которые внесли неоценимый вклад в сокровищницу русской культуры и кого теперь самостийническая пропаганда пытается задним числом «приватизировать» и зачислить в свои ряды?

Ведь еще незадолго до революции Малороссия считалась оплотом самодержавия. В 1909 году «Союз русского народа» под предводительством настоятеля Почаевской Лавры архимандрита Виталия собрал в Волынской губернии (теперешние Волынская, Ровенская, Житомирская, север Тернопольской и Хмельницкой областей) – миллион (!) подписей в поддержку самодержавия.⁴.

По свидетельству В.В. Шульгина, Император Николай ІІ в 1907 году, принимая делегацию Второй Государственной думы, говорил: «…Русские национальные чувства на Западе России (т.е. на территории нынешней Украины - С.С.) – сильнее… Будем надеяться, что они передадутся и на Восток…»⁵.

Подобную же надежду выражал впоследствии и П.А. Столыпин в своей телеграмме Киеву (киевскому клубу русских националистов): «Твердо верю, что зародившийся на Западе России свет русской национальной идеи не погаснет и скоро озарит всю Россию…»⁶.

Преобладание среди малороссов русских патриотических настроений отмечалось многими. Известный исследователь «украинства» А. Царинный (Стороженко) писал: «…Малороссияне, начиная с Феофана Прокоповича, которому принадлежала сама мысль о русской империи, непрестанно созидали и укрепляли империю, в то время как московские князья Долгорукие или Голицыны не задумывались бы из-за личных честолюбий легкомысленно ее развалить»⁷.

Патриотизм малороссов в отношении государства российского вполне объясним, если вспомнить, что до воссоединения с Русью Великой, в условиях польского владычества, малороссам приходилось долгое время бороться за сохранение православной веры и национальной культуры. Да и после, из-за окраинного положения Малороссии в Российской империи, малороссы, пребывавшие в тесном соприкосновении с инородцами и иноверцами, вынуждены были постоянно сталкиваться с необходимостью отстаивать свою веру и национальные святыни. В отличии от них, население великорусских губерний, – откуда, по уверению гоголевского Городничего, «хоть три года скачи, ни до какого государства не доедешь», – могло чувствовать себя в этом смысле вполне беспечно. Поэтому-то, по словам А. Царинного (Стороженко): «…еще в печальное десятилетие Государственных дум, накануне крушения русского государства, западные части империи с русским населением, но входившие до разделов в состав Польши, высылали депутатов-националистов, тогда как великорусский центр и восток давали октябристов, кадетов и социалистов, которые соединенными усилиями погубили и похоронили русское государство»⁸.

2

Все это, однако, в прошлом. В 1991 году более чем 90% населения Украины проголосовало за «нэзалэжнисть» - другими словами, за отделение от России, презрев евангельское предупреждение о том, что «всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет, и дом, разделившийся сам в себе, падет» (Лука 11, 17). И теперь, десятилетие спустя, в одной из частей, на которые раскололась великая в прошлом Россия, - в той именно части, откуда берет начало русская государственность и где находится Киев, «мать городов русских», – ведется робкая полемика о том, можно ли допустить на этой территории использование русского языка в качестве второго государственного.

С одной стороны в этой полемике участвуют те, кого сейчас называют русскими, а до 1917 года относили к великорусской ветви триединого – (великороссы, малороссы, белорусы) – русского народа. До провозглашения независимости, русских (великороссов) проживало на Украине более одиннадцати миллионов. Как правило, в недостаточной степени владея украинским языком, они, в новом государстве, не чувствуют себя равноправными его гражданами – и по этой, в основном, причине слезно упрашивают украинскую власть уравнять в правах русский язык и великую русскую культуру – с украинскими языком и культурой.

Такие устремления встречают агрессивный отпор со стороны украинствующих всех мастей и оттенков, всеми силами старающихся не допустить языкового равноправия. Надеясь превратить бывшую Малую Русь в монокультурное, моноэтническое украинское государство, украинствующие для достижения своих целей используют имеющиеся в их руках рычаги государственной власти – особенно в сферах, связанных с языковой, культурной, образовательной и информационной политикой государства.

Проживающие на Украине русские (великороссы), имея весьма туманное представление о сущности и происхождении украинской книжной культуры, принимают на веру утверждения украинствующих о том, что украинская, антирусской направленности, идеология – есть естественное создание украинского народа. Будучи, в массе своей, глубоко безразличными к вопросам духовным и не понимая величия и уникальности русской культуры, они легко дали себя убедить в том, что обособленная от русской «высшая» украинская словесность является равновеликой словесности русской – которая, будто бы, для украинцев чужеродна и навязана им извне. Поэтому, внутренне признавая справедливость претензий и притязаний украинствующих и ощущая свое гостевое положение на Украине, русские (великороссы) полагают себя обязанными делать в сторону украинских властей верноподданнические реверансы, при каждом удобном случае не забывая подчеркнуть, что хотели бы верой и правдой служить новому украинскому государству (только бы их не считали «людьми второго сорта» и давали бы возможность в полной мере пользоваться русским языком). При этом их ничуть не смущает то обстоятельство, что главным назначением независимого украинского государства (то есть тем, во имя чего оно в свое время было задумано) является раскол русского единства и окончательная погибель всей России. Ведь, по большому счету, не только Украина нежизнеспособна без России, но и Россия – немыслима без Украины. Им, обособившимся одна от другой, уготована участь превратиться в безликие территории, поставляющие на Запад дешевые природные и людские ресурсы. Однако, несмотря на подобные перспективы, русские на Украине, в массе своей, озабочены только тем, чтобы им позволили на равных правах участвовать в этом процессе.

Их оппоненты активно этому противятся. Украинствующие, кроме прочего, рассматривают русскоязычных на Украине как часть населения, способную составить непосильную для них конкуренцию, ощущая за русскоязычными более высокую, в сравнении с ними самими, культурность, образованность, компетентность… Кстати, всячески стараясь отодвинуть русских на задний план, украинствующие проявляют тем самым губительную для себя самонадеянность. Ведь приняв русских под свое крыло и подключив их к построению двухобщинной державы по канадскому или бельгийскому образцу, они бы добились максимума того, чего им возможно вообще достичь на избранном ими пути. Потому что надежды переделать русских в украинцев, принудить их поменять великую русскую культуру на культуру украинскую – явно несбыточны из-за неравноценности предлагаемого обмена. Делая же настойчивые попытки в этом направлении, можно лишь напроситься на результат противоположный ожидаемому. Однако оторвать русских от России, от общерусского дела, заставить их служить гибельным для России целям – это уже кое-что…

Из полемики по поводу дальнейшей судьбы русской культуры на Украине – совершенно устранены те, кто не только хорошо знают украинский язык, но и, в отличие от русских (великороссов), имеют представление об ограниченности его возможностей. Речь идет о тех украинцах, которые воспитаны в русской духовной и культурной традиции и сознают важность для себя русского языка, русского национального, духовного и культурного единства. В дореволюционной Малороссии они составляли подавляющее большинство и являлись одним из оплотов российской государственности. Сегодня их точка зрения и их интересы вообще не принимаются во внимание. Таким «украинцам» в наши дни предписывается безропотно подключаться к процессу «розбудовы украйинськойи дэржавы» во всех его проявлениях.

3

С юго-западным краем России, который некогда был колыбелью русской государственности, за короткий временной отрезок произошла небывалая в истории подмена.

Население этого края с самого зарождения в нем государственной жизни называло себя русским. В XIII веке, после татарского погрома, единая Русь оказалась разделенной на две части, получившие названия Малой и Великой Руси. При этом слово «малая» в названии «Малая Русь» нисколько не означает «меньшая по рангу» или «неполноценная». Наименования «Малая Русь» и «Великая Русь» пустили в обиход византийские греки, которым для продолжения отношений по церковным и прочим делам с расколотой надвое Русью, потребовалось отличать одну ее часть от другой. ⁹. Согласно античной традиции, в которой давались эти названия, «малая» — значит «исконная», «изначальная», территория первоначального пребывания народа и зарождения его цивилизации, а «великая» — область дальнейшего распространения этого народа и расширения его владений. Малая Русь длительное время пребывала под иноземным владычеством, однако, несмотря на это, население ее твердо хранило свое русское имя и отстаивало православную веру. Вплоть до 1917 года население Малой Руси считало себя русским, принадлежащим к одной из трех ветвей триединого русского народа.

Сегодня кажется невероятным, но даже предки нынешних антирусски настроенных галичан – (Галиция с XIV века сначала была частью Польши, затем – Австрийской империи) – до сравнительно недавнего времени сознавали себя русскими и в качестве таковых противостояли польскому засилью и влиянию в крае. Так было до тех пор, пока в дело не вмешались австрийские власти. Обеспокоенные тем, как бы из-за родственных уз, связывающих русских, проживающих в Австрии, и русских Российской империи, не вышло каких-либо неудобств для австрийского государства, – австрийские власти задались целью превратить своих русских подданных в новый нерусский народ. Осуществлению задуманного немало способствовали распространившиеся по Европе, с середины XIX века, различного рода социалистические веяния. Их проникновение в Галицию привело к тому, что русское национальное сознание галичан постепенно перемешалось с классовым. Уже к концу XIX века русское население Галиции раскололось на так называемых «москвофилов» - продолжавших следовать русским национальным и духовным традициям, и «народовцев», предпочитавших (с подачи польских историков) именоваться не русскими, а «украинцами». Идеология последних опиралась на простонародную культуру, социалистическую доктрину и верноподданническую позицию по отношению к австрийскому трону, – представляя собой довольно странную смесь. «Народовцы» пользовались активной поддержкой австрийских властей, заинтересованных в том, чтобы русские в Галиции не сознавали родства со своими соплеменниками в России.

В пределах Российской империи начало перерождения русского населения Малороссии в «украинцев» тоже неразрывно связано с распространением социалистических идей, с характерным для них противопоставлением низового, «народного» – всему тому, что относилось к высшим, «эксплуататорским», классам.

Кстати, и первые в Малороссии попытки писать на языке, отличном от литературного русского, приходятся на период, когда, во второй половине XIX века, на малороссийскую почву была перенесена общая для того времени демократическая мода просвещать народ посредством издания для него литературы на «народном» языке. «Прогрессивные» люди принялись писать «для народа», подлаживаясь под образовательный уровень неграмотных крестьян, вместо того, чтобы пытаться подтягивать их к высшей культуре. Все это делалось отнюдь не ради создания новых языков и воспринималось тогдашним обществом как всего лишь способ донести элементарные знания до неграмотного народа. Предполагалось также, что чтение крестьянами подобной литературы должно стать первым для них шагом к полноценному образованию. Даже Лев Толстой писал в свое время азбуку для своей яснополянской школы на особом, тульском, языке. ¹⁰. Однако особый тульский литературный язык (как и вятский, рязанский, сибирский…) дальнейшего развития не получил, - иначе сбылись бы мечтания австрийского «теоретика» Варфоломея Капитара, еще в 40-х годах ХIХ столетия трудившегося над планом, реализация которого должна была привести к тому, чтобы в России, в каждой деревне, писали на отдельном языке, непонятном ближайшим соседям. ¹¹.

Что же касается Малороссии, то социалистические настроения местной интеллигенции, – выражавшиеся, кроме прочего, в пренебрежительном отношении к высшим духовным и культурным ценностям с одновременным увлечением особенностями простонародного языка и быта (в которых представлены основные отличия малороссов от остальных русских), – способствовали созданию благоприятной среды для появления особого литературного украинского языка и последующего перерождения русского населения Малороссии в новый нерусский народ. К тому же, в случае с Малороссией, дело не обошлось и без активнейшего содействия этому процессу со стороны внешних сил, заинтересованных в расколе России.

Национальность «украинец» по сути и возникла, когда к признаку этническому был подмешан классовый признак и поставлен во главу угла, заслонив собою русскую духовную и культурную общность. «Украинец» — это малороссийский простолюдин, носитель «народной» культуры, не затронутый высшей национальной культурой (которая до определенного времени считалась принадлежностью высших, «образованных», слоев общества), не желающий к ней приобщаться и настаивающий на своей культурной самодостаточности.

Следует все же заметить, что те, кто относил себя к названному «этносу», составляли среди образованной части населения дореволюционной Малороссии ничтожное меньшинство и представляли собою довольно экзотическое явление. Да и сами будущие вожди украинского сепаратизма, до тех пор, пока им в руки не свалилась власть над юго-западным краем России, ни о каких сепаратизмах не помышляли и стояли на самых умеренных позициях. Как вспоминал о том времени князь Волконский: «Слово «украинец» /…/ произносилось так редко, что, когда в 1917 году его ввели в употребление, мы, русские (в том числе и малороссы), спрашивали друг друга, где в нем ставить ударение» ¹².

4

Перелом наступил в годы коммунистического правления в России – поэтому главная заслуга в деле превращения малороссов в «украинцев» по праву принадлежит коммунистам.

Деятельность большевиков, как и деятельность украинских самостийников, активно поддерживалась государствами, воюющими с Россией в первой мировой войне. Оба эти «джинна» – и всероссийский большевизм, и украинское самостийничество – были выпущены в ту пору на широкую политическую арену, по сути, из одного «сосуда», – явившись воплощением германского замысла о России. О самостийниках можно вообще сказать, что они были выведены искусственным путем и вскормлены врагами России с вполне прикладными целями (инициатива в этом деле в разные исторические периоды переходила от поляков к австрийцам, затем к немцам и далее).

В годы прошедшие после большевистского разгрома России, большевики и украинские самостийники достигли между собой своего рода компромисса ради реализации общей их цели: скорее покончить с ненавистными тем и другим старыми российскими порядками и со всем тем, что могло бы напомнить о прежней России. Сошлись они в итоге на том, что большевики, получив в свои руки государственную власть на Украине и возможность проводить экономическую политику, предоставили самостийникам проводить политику образовательную и культурную (тем более, что экономические прожекты самостийников мало чем отличались от большевистских).

Подобный компромисс для них был вполне естественен, потому что несмотря на время от времени возникавшие между большевиками и украинскими самостийниками взаимные неудовольствия и несмотря на все проклятия нынешней украинской власти по адресу большевиков, у большевиков и украинских самостийников гораздо больше общего, чем различий.

Во-первых, социалистическая идеология, к которой в той или иной степени тяготели все украинские «пророки», и основанные на этой идеологии сходные экономические воззрения.

Во-вторых, атеизм, который в конце концов и позволил разделить единый в прошлом народ по второстепенному признаку – признаку языкового отличия (насаждаемого, к тому же, искусственно), – разрушив то, что этот народ объединяло — православие. А ведь именно православная вера – общая вера малороссов и великороссов – препятствовала всем прежним попыткам врагов России вынудить население Малой Руси изменить свой национальный, культурный и духовный облик.

В-третьих, схожая политика в сфере культуры, в которой украинствующие являются, по сути, такими же шариковыми, как и большевики. Культурная политика самостийников характеризуется демократизацией в дурном смысле этого слова – иначе говоря, уравниловкой в культуре, достигаемой посредством понижения вершинных уровней. Выражается она в попытках уравнять создаваемую искусственно и находящуюся в первобытном своем состоянии украинскую культуру и великую, мирового значения, русскую культуру – уравнять посредством вытеснения и замалчивания последней, несмотря на то, что она создавалась совместно всеми частями русского народа и должна принадлежать малороссам не в меньшей степени, чем великороссам.

В-четвертых, установка на полный разрыв с дореволюционной Россией, ее историей, традициями, наследием; общее для коммунистов и украинских самостийников стремление разрушить «до основания» прежний порядок вещей и затем возводить на его месте «новый мир», не считаясь при этом с «издержками».

Как и в социализме, основным движущим мотивом в украинском самостийничестве является зависть. Однако, если в случае социализма зависть проявляется главным образом в материальной сфере (обладатели более низких доходов завидуют обладателям доходов более высоких) – то в случае украинского самостийничества зависть проявляется в первую очередь в сфере культурной (представители бедной культуры завидуют представителям развитой, богатой культуры).

Неудивительно, что и сам стиль правления нынешней украинской власти так мало отличается от стиля правления коммунистов. К слову сказать, наиболее почитаемый из украинских «пророков» — Т. Шевченко – был не менее прославляем и прежней, коммунистической, властью. Величественные ему монументы, к которым совершают паломничества в дни памятных дат украинствующие всех оттенков – были возведены Советской властью в самые страшные годы коммунистического террора. Между украинскими самостийниками и коммунистами давно уже тянется спор о том, кто из них имеет большее право считать Шевченко своим. В новой украинской державе Шевченко вполне вписался на месте Ленина в качестве верховного идола, нисколько не потревожив общего языческого фона, унаследованного этой державой от прежней – коммунистической.

Один из виднейших деятелей украинства эпохи русских революций и гражданской войны, В. Винниченко, писал: «…Вся украинская государственность вышла из революции, революцией поддерживалась и всецело от революции зависела в своем дальнейшем существовании и развитии. /…/ Именно советская Россия была наилучшим обеспечением возможности существования украинской государственности…»¹³.

Что же касается тех или иных «неудовольствий», возникших впоследствии, в годы коммунистического правления, между коммунистами и украинофилами, и выразившимися в сворачивании украинизации и даже в гонениях на украинство – то вызваны они были не столько взаимным идеологическим неприятием, сколько причинами объективными. Тут и неизбежное противостояние между центральной, московской, и местной, украинской, властью; и борьба на местном, украинском, уровне – за власть и за лидерство между правящей коммунистической элитой и выращенной при Советской власти украинофильской элитой… Главной же причиной нарастающего отчуждения между бывшими попутчиками стала та разность задач, которые пришлось решать коммунистам и украинским самостийникам после того, как те и другие сыграли свою роль в разрушении исторической России.

Пришедшие к власти в России большевики так и не дождались начала «мировой революции», на которую они, думая об осуществлении своих грандиозных всемирных планов, возлагали большие надежды. Оказавшись во враждебном внешнем окружении, они волей-неволей вынуждены были уповать на собственные силы. Им, приложившим немало старания к развалу Российской державы, на определенном этапе пришлось сделать ставку на укрепление государственности и – даже! – на патриотизм, понимаемый, конечно, по-своему. Естественно, что подобная «смена курса» перестала устраивать и те внешние силы, которые прежде большевиков поддерживали. Взявшись за созидательную работу, коммунисты вынуждены были сворачивать все свои эксперименты с «украинизацией» – которая для созидания совершенно непригодна, так как по самой своей природе изначально предназначена для разрушения. Поэтому прямым наследником прежних, отличившихся в разрушении, коммунистов и оппонентом коммунистов последующих — стало украинское самостийничество, принявшее эстафету в деле развала России и – в такой своей роли – получившее активную поддержку извне.

По большому же счету самостийникам грех жаловаться на коммунистическую власть. Делали, как говориться, одно дело. Просто на некоторых этапах своей истории коммунистическая власть оказывалась затиснутой в жестких идеологических и поведенческих рамках, необходимых для ее выживания – поэтому строгости ее пришлось испытать на себе не только самостийникам, но и самим коммунистам – тем, кого заносило в сторону от указанных рамок.

Значение семидесяти с лишним лет коммунистического правления для нынешнего триумфа самостийничества – переоценить, вообще, невозможно. Ведь, по сути, то, чем до 1917 года занималась лишь кучка украинствующих энтузиастов – после 1917 года, при власти коммунистов, стало воплощаться в жизнь средствами государства, притом государства, не терпящего себе возражений. Кроме того, коммунисты, отрекшись от дореволюционной России, расчистили место в душах и в головах ее граждан от подлинной ее истории. Они все подготовили для того, чтобы это освободившееся место впоследствии могло быть заполнено исторической версией «от Грушевского».

К числу неоспоримых заслуг коммунистической власти перед самостийниками принадлежит и то, что коммунистическая политика на Украине в первые годы Советской власти роковым образом повлияла на судьбу «москвофильства» в Галиции. Н.И. Ульянов, в книге «Происхождение украинского сепаратизма», писал об этом так: «До самой войны 1914 года москвофильство пользовалось симпатиями БОЛЬШИНСТВА галичан, и если бы не мировая катастрофа, неизвестно, до каких бы размеров разрослось оно. Но аресты и избиения в начале войны, а особенно после кратковременного пребывания в Галиции русских войск, нанесли ему тяжелый удар. Русофильская интеллигенция оказалась уничтоженной. Морально ее доконала большевистская революция в России, открыто принявшая сторону самостийнического антирусского меньшинства»¹⁴. Этот, сделанный большевиками выбор, совместно со сталинской репрессивной политикой на территории Западной Украины, присоединенной к СССР в 1939 году, и совместно со всеми другими «подвигами», совершенными тут Советской властью на протяжении ее правления – превратили население Галиции в убежденных противников России и русского единства.

Князь Волконский в 1920 году, в самом начале коммунистической эпохи, писал: «…В наши дни движение к «самостийности» вышло отнюдь не из глубин народных: потребовался искусный вражеский удар извне, чтобы вогнать клин в почти незаметную щель между двумя частями единого народа и чтобы разорвать его по живому месту руками большевиков, мелких честолюбцев и несчастной обманутой и одурманенной черни»¹⁵.

С тех пор украинофильская политика в образовании и культуре, подкрепленная твердой коммунистической властью, в конце концов, привела к тому, что по прошествии семидесяти лет уже стало возможным внушить коренным жителям Украины, что они не русские, не малороссы, а совершенно особый народ – «украинцы» (большинство из которых почему-то разговаривает по-русски); и что на этом основании им следует добиваться создания отдельного от России государства и отказаться от русского языка и культуры – будто бы для них инородных. Таким образом, то, чего на протяжении многих столетий никак не удавалось добиться внешним врагам России, осуществилось при помощи коммунистов. Забавно, что, несмотря на все это, неблагодарные самостийники умудряются в наши дни выставлять себя в качестве основного оплота борьбы с коммунизмом и в качестве единственной ему альтернативы на Украине.

5

После освобождения от коммунистического правления, украинскому обществу, как и всей остальной России, предстояло пройти нелегкий путь восстановления порушенного прежним режимом традиционного строя жизни. Предстояло возвратиться к испытанным временем национальным ценностям и ориентирам. Нужно было наверстывать упущенное, упорно трудясь над освоением того богатейшего наследия (религиозного, философского, культурного), которое долгие годы находилось под запретом, – особенно это касается литературы русского зарубежья (художественной и философской), в которой были осмыслены трагические уроки нашей новейшей истории. Все это было необходимо для продолжения прерванной лихолетьем национальной традиции и для того, чтобы быть в состоянии решать сложнейшие проблемы, вставшие перед страной на рубеже тысячелетий.

Учитывая же всю глубину невежества, инфантильности и безответственности нашего человека, обретенную им в результате длительного коммунистического воспитания (а тем более, в украинском его варианте), нелишне было бы всерьез прислушаться к тому совету, который булгаковский профессор Преображенский давал своему подопечному Шарикову: «Учиться и стараться стать хоть сколько-нибудь приемлемым членом социального общества!»

Однако «украинское общество» умудрилось пройти мимо громадного культурного наследия, пробившегося к нам из-под коммунистических «глыб» и содержащего бесценный исторический опыт. Украинская «элита», для осмысления своего прошлого и настоящего, ознакомилась с несколькими самостийническими брошюрками на тему «Украйина повынна буты вильною», – которые по своему духу и складу так мало отличаются от коммунистических брошюрок времен революции, призывавших «все поделить» – и затем, удовлетворившись предложенными в брошюрках объяснениями, поспешила обделывать свои дела. С тех пор «украинское общество» и отдельные граждане интеллектуальных усилий больше не предпринимали, и интересовались, в основном, где что «плохо лежит».

Таким образом, украинцы, едва отряхнувшись от коммунистического помрачения, не замедлили поддаться другому гибельному соблазну — самостийничеству.

Украине не повезло. Если остальная Россия, избавившись от коммунистической напасти и пережив жесточайший кризис, начинает худо-бедно залечивать раны, то на Украине затяжная болезнь русского духа просто приняла другую форму, родственную предыдущей.

О родственности прежней, коммунистической, и нынешней, самостийнической, утопий – свидетельствует наличие между ними множества сходных черт, важнейшей из которых следует признать стремление к духовному упрощению, ведущее к разложению того духовного образа, носителями которого еще до сравнительно недавнего времени являлись жители Южной Руси.

Однако, при всем несомненном сходстве, та форма недуга, которая поразила теперь украинское общество – неизмеримо опаснее прежней. Коммунистический период был для страны все-таки не более чем болезнью, хотя и сопровождавшейся множеством трагичских моментов и невосполнимых утрат. Взятие же на вооружение самостийнической доктрины – это уже путь к полной потере своей духовной сущности, путь к гибели и разложению, к превращению в строительный материал, предназначенный для создания из него сущностей иного рода.

Неудивительно, что, в сравнении с коммунистами, самостийники гораздо больше преуспели по части изменения духовного и культурного облика, находящегося в их подчинении народа. За недолгий срок самостийнического правления оказались воплощенными в жизнь не только призывы радикально мыслящих людей ХIX столетия поставить «сапоги выше Пушкина», но и относящиеся к более позднему времени и прозвучавшие в революционном запале призывы: «Сбросить Пушкина с корабля истории», – призывы, которые даже самой коммунистической властью были признаны все же чрезмерными. Сегодня на самостийном украинском корабле для Пушкина, как и для всей русской культуры, место вообще не предусмотрено. Присутствие на Украине русского языка и русской культуры нынешние украинские правители терпят только по необходимости: из-за того, что слишком большая часть граждан Украины — более половины – являются их носителями, – тем самым затрудняя возможность одним махом добиться «окончательного решения» «русского вопроса».

Когда, при своем появлении на свет, украинство рядилось в одежды защитников простого народа и отвергало русскую культуру как культуру высших, «эксплуататорских», классов, противопоставляя ей культуру народных низов — украинскую, – то такому выбору можно было, пусть и с огромной натяжкой, найти хоть какое-то моральное оправдание. Однако сословные привилегии отменены в бывшей нашей стране еще полтора столетия назад, открыв всеобщий доступ к вершинам русской культуры; и прошли даже те времена, когда принято было ставить себе в заслугу пролетарское происхождение и, по примеру фурмановского Чапаева, гордиться тем, что «академиев не проходил». В наши дни высшие духовные и культурные ценности достаются не благодаря принадлежности к привилегированному общественному слою, а в соответствии с индивидуальными предпочтениями и в обмен на приложенные усилия. Поэтому трудно понять тех украинских граждан, которые сегодня спешат отказаться от русского духовного и культурного наследия – ради того, что именуется культурой украинской и что, в лучшем случае, может служить местным дополнением к общерусской культуре, но никак не способно ее заменить.

Главная из причин подобного «предпочтения» состоит в тщательно охраняемом новой державой невежестве «украинцев», которые просто не знают, что они малороссы, то есть русские; и что русская культура — это их культура, а не чья-то чужая. Вторая причина связана с корыстными побуждениями, толкающими тех, кто в условиях украинского государства желает «сделать карьеру», массово переходить в «украинство». И лишь в третьем случае мы имеем дело с убежденными приверженцами самостийнической идеологии, для которых характерно не только удивительное непонимание значения великих духовных ценностей, созданных русской православной цивилизацией, но и болезненно враждебное отношение ко всему русскому.

6

Из всех граждан нынешней Украины, которые сегодня приветствуют курс ее руководства на обособление от России, огромное большинство составляют именно те, кто сделали такой выбор либо по незнанию и недомыслию, либо попросту из корысти. Поэтому, несмотря на громадный численный перевес, эта категория граждан погоды, как говорится, не делает и, при изменении исторической ситуации, может с такой же легкостью перекочевать в противоположный политический лагерь, с какой в наши дни пополняет ряды «сторонников независимости».

Иное дело та незначительная, но чрезвычайно активная прослойка населения, основой которой является так называемая «национально свидома украйинська интэлыгэнция». Это ей, в результате многолетних усилий, в конце концов, удалось таки подбить население Украины на его роковое «волеизъявление» в декабре 1991 года. Тем самым большинство народа оказалось вовлечено в величайшее преступление не только перед памятью своих предков, много веков собиравших единую Русь и создавших великую русскую православную цивилизацию; но и перед будущими поколениями – ибо катастрофические последствия этого «волеизъявления» несомненно скажутся в будущем.

Что же все-таки заставило всех этих «национально свидомых» деятелей столькие годы настойчиво заниматься вытеснением из Украины русского духовного наследия, в создании которого непоследнюю роль сыграли и малороссы? Что подвигло их на изготовление того идеологического суррогата, который они настойчиво навязывают населению Украины взамен великих духовных ценностей русской культуры?

Можно, конечно, было бы указать на те или иные обиды и притеснения, которые довелось претерпеть многим из этих людей от центральной российской власти – власти зачастую грубой и неуклюжей, а временами – деспотической и даже жестокой.

Однако все-таки не обиды относятся к главным причинам той патологической русофобии, которой почти поголовно подвержены представители украинской интеллигенции.

Основные причины кроются все же в другом. Видимо, сам по себе факт появления на свет на русской земле нерусской интеллигенции (и активная поддержка ее коммунистическим режимом) – неминуемо должен был повлечь за собой осуществление ею своей функции, то есть построение альтернативной, нерусской, культуры. Иначе говоря, уже в силу одного того, что этому искусственному созданию в свое время дана была жизнь, оно (подобно булгаковскому Шарикову) волей-неволей вынуждено поддерживать собственное существование, расширять пределы своей жизнедеятельности, производить себе подобных и так далее. Наверное, точно так же когда-нибудь в будущем, искусственно созданный для медицинских или хозяйственных надобностей клонированный человек осознает собственные жизненные потребности и станет справедливо требовать по отношению к себе человеческих прав – чем доставит немало хлопот тем, кто произведет его на свет.

Впрочем, проблемы, связанные с будущими искусственными людьми, разумнее предоставить решать потомкам. Ведь у нас более чем достаточно своих бед, которые нам постоянно подбрасывают наши современные искусственные люди – выведенные некогда на русской основе и с антирусскими целями, и называющие себя «национально свидомымы украйинцями».

Для этих людей характерна, во-первых, труднообъяснимая тупость и невосприимчивость, неспособность понять величие и уникальное предназначение духовных ценностей, созданных русской православной цивилизацией – при сопоставлении с которыми все обиды, мелочные страсти и посторонние соображения должны бы отодвинуться на задний план. Во-вторых, им присуща, тесно связанная с предыдущим указанным качеством, гипертрофированная самонадеянность и склонность к самозванству.

“Во-істину, ми за тих часів були богами, які бралися з нічого творити цілий новий світ”, – писал о времени зарождения украинской утопии и о ее создателях В. Винниченко, сам принадлежащий к их числу.¹⁶.

Перечисленные качества предполагают наличие еще одного – являющегося отличительной чертой данной породы людей. Качество это – зависть ко всему высшему; в нашем же случае оно проявляется в зависти к великой русской культуре, которая самим своим присутствием в духовном поле Украины не позволяет этим новоявленным деятелям самоутверждаться и чувствововать себя «богами». В этой-то зависти – очень похожей на зависть бедных к богатым – и находит постоянную подпитку неуемная активность деятелей от «украинства». Ею они и движимы.

Вообще, желание слишком многих, во что бы то ни стало сделаться «богами» – сыграло с Украиной недобрую шутку. Беда Украины в том, что на этой части нашего Отечества в бурную послеперестроечную эпоху возобладали деятели именно такого рода. То есть возобладали те, кому важнейшим представляется всегда не дело, которому они служат, а собственный их, деятелей этих, статус. Наиболее же легкий способ повышения статуса давно известен. Если, к примеру, обособить деревню, объявить ее независимым государством, надежно оградить ее от внешнего мира, то председатель сельсовета автоматически становится руководителем государства, сельские учителя сразу превращаются в светил науки, а случись быть в деревне поэту – ему уготовано уже место классика и величайшего национального гения. Таким образом, вся деревенская «элита» мигом возносится в ранг как минимум деятелей государственного масштаба, которые сразу становятся непререкаемыми авторитетами в своих областях. То есть, обособляя деревню или регион, мы решаем проблемы господ, желающих без приложения усилий повысить свой статус.

В самом деле, тот же, к примеру, Винниченко, – который, кстати, в дореволюционной России был известен, в основном, как автор, специализирующийся на «проблемах пола», – разве он мог бы, оставаясь в русской культуре, претендовать на то, чтобы потеснить с «пьедестала» самого Пушкина?! В обособленной же Украине, культивирующей отдельную от русской украинскую словесность, подобного рода комбинация – совершенно в порядке вещей. Она производится запросто: посредством признания Пушкина инородцем и изгнания его с национального литературного Олимпа, а после – и из массового сознания. Поэтому не приходится удивляться, к примеру, тому, что едва лишь была провозглашена «независимость» – как тут же высшее учебное заведение в городе Кировограде (бывшем Елисаветграде), носившее прежде имя Пушкина, было переименовано в “імені Вінниченка”, а заодно и повысило свой статус — из института превратилось в университет. (Повсеместное повышение статуса украинских вузов, – несмотря на общее понижение уровня вузовской науки и «утечку» даже тех, очень скромных, «мозгов», которыми вузы Украины обладали раньше, – явление, вообще, комическое, принявшее характер эпидемии).

Впрочем, Пушкина от всего этого, естественно, не убудет. А вот население Украины, лишившееся высших культурных ценностей той цивилизации, в рамках которой оно развивалось всю свою предыдущую историю, конечно же пострадает…

К сожалению, малороссийская часть русского народа в духовном своем развитии стала заложницей непомерных претензий, а также комплексов и фобий той, с позволения сказать, «интеллектуальной элиты», которая пустив корни в нашей почве еще до революции, затем значительно укрепилась и пошла в бурный рост при коммунистической власти.

Воплотив свои самозванные чаянья: заменив наскоро изготовленным суррогатом вытесненную с Южной Руси русскую культуру и повысив тем самым свой статус, – новоиспеченная «элита» ожидаемого благоденствия, тем не менее, не обрела, так как ей теперь приходится неусыпно заботиться об удержании доставшегося ей статуса.

Последнее достигается двумя способами. Во-первых, постоянными усилиями представить свой уровень и потенциал существеннее, чем он есть на самом деле. Во-вторых, попытками добиться ограничения информации извне, могущей упразднить результаты этих усилий и обнаружить культурное убожество и творческую несостоятельность новой «элиты». А потому наша «элита» в своей «культурной деятельности» вынужденно ограничена названными двумя направлениями. На решение перечисленных задач тратятся все усилия и все умственные ресурсы той, в сущности, секты, которая называет себя «украйинською творчою интэлыгэнциею». Созданный этой сектой «культурный плод» преподносится сегодня украинскому обществу под видом его национальной культуры.

7

Именно желание во что бы то ни стало повысить свой статус было главным мотивом, побудившим нашу политическую и, с позволения сказать, интеллектуальную, «элиту» в бурные перестроечные годы извлечь на свет Божий из пыльного ящика истории идеологию «украинского самостийничества», изготовленную, в основных своих чертах, чуть более ста лет назад в тогдашней австрийской Галиции. Речь идет об идеях, которые австрийское правительство, начиная примерно со второй половины ХІХ века, принялось настойчиво внушать своим русским подданным — предоставляя им возможность для развития лишь в качестве нерусского народа: народа, в культурном, политическом и во всех прочих смыслах, принципиально отдельного от русских, населяющих Северо-восточную Русь, и всячески культивирующего в себе эту отдельность.

Для подведения под эти правительственные пожелания надлежащего наукообразного обоснования и для оформления их в виде идеологии, способной «овладеть массами», нашлась кучка деятелей, чаянья которых оказались сходными с чаяньями австрийских властей.

Постепенно распространившаяся среди части русского населения Галиции идеология «украинства», позволила Австрии не только уменьшить для себя опасность москвофильских настроений русского населения (могущих перерасти в сепаратистские), но и самой претендовать на часть территории Российской империи, населенной такими же «украинцами», как и те, которых причислили к таковым в Австрии.

Созданная в Галиции идеология, оказалась эффективным оружием, востребованным и в годы первой мировой войны, когда деятели «украинства», подданные России, направили его в спину русской армии, воюющей с Австрией и Германией.

Это оружие, уже обагренное кровью множества жертв первой мировой и братоубийственной гражданской войн, было заботливо сохранено пришедшими к власти в России и правившими в ней более семидесяти лет коммунистами, и передано в руки тех, кто на исходе ХХ века предательски вонзил его в историческое сердце России, добившись затем ее расчленения.

Таким образом, именно невинная с виду «украинская идея» стала в итоге тем смертельным для России оружием, при помощи которого ее недруги получили возможность, духовно разделив русский народ, властвовать им.

Важнейшей составляющей «украинской идеи» служит специально сочиненный, отдельный от русского и намеренно на него непохожий, украинский книжный язык.

Украинский книжный язык был создан на основе простонародной «мовы» – которая является разговорной смесью («суржиком») русского и польского языков, возникшей в результате длительного польского владычества над южной частью Руси. Изготовлен он был нехитрым способом: «мову» оснастили фонетическим (как слышится — так и пишется) правописанием, применение которого было вызвано потребностью добиться кардинального отличия текста на новом, «украинском», языке от привычного русского текста. (Нетрудно, вообще убедиться, что если текст на любом языке, – русском, английском, французском…– передать при помощи фонетического правописания — то этот текст станет сам на себя непохож и будет казаться иностранным). Вдобавок были введены несколько новых букв, упразднены некоторые старые и т.д. — все делалось для того, чтобы свести, по возможности, к минимуму родственные черты между русским языком и новоиспеченным «украинским». В наше время на очереди уже следующие нововведения, вплоть до применения латиницы — однако, видимо, не все сразу…

Главная роль в создании украинского книжного языка принадлежит небольшой группе львовских деятелей, объединившихся во второй половине ХIХ века в «Наукове товариство ім. Т.Г. Шевченка». Основные же успехи в осуществлении этой затеи приходятся на время, когда упомянутое «Товариство» возглавлял М.С. Грушевский, проживавший во Львове с 1896 по 1914 годы в качестве цесарско-королевского профессора Львовского университета.

Трудно сказать, что именно побудило этих русских людей создавать для русского народа новый нерусский книжный язык: направленные на это дело ассигнования австрийского правительства и щедрая финансовая помощь от единомышленников из Малороссии, или притеснение австрийскими властями русского языка и культуры в их традиционном виде, или вполне бескорыстное чувство враждебности к русской культуре, зависти к великим ее достижениям, желание сделаться богами, которые, по словам Винниченко, «бралыся з ничого творыты цилый новый свит»… – а может, и то, и другое, и третье, – но за сравнительно короткий период поставленная задача была достигнута…

Созданный «Грушевским и К» украинский книжный язык, затем был благополучно обкатан на «Записках» “Наукового товариства ім. Т.Г. Шевченка”. «По «Запискам», – писал А. Царинный, – можно судить как наспех составленный искусственный «украинский» язык из года в год выравнивался, выправлялся, совершенствовался, пока не принял законченной формы особого языка типа славянского эсперанто или волапюка…»¹⁷.

После того, как вышло около 50 томов «Записок», Грушевский на одном из собраний общества (2 февраля 1900 года) заявил о том, что общество «сотворило українсько-руську науку в очах і понятиях ученого сьвіта»¹⁸.

Современники справедливо замечали, что даже при наличии 50 томов научных работ рапортовать о создании науки «несколько преждевременно». Тем более что «созданная наука» состояла, в основном, из сырого материала (т.е. издания исторических актов, памятников старинной литературы, образцов народных говоров), или из переводов на «українсько-руський» язык сочинений русских историков, или из пересказов и изложений трудов, изданных на русском языке¹⁹.

Чтобы получить представление о том, какой путь прошел украинский книжный язык, прежде чем предстать во всей его сегодняшней красе, достаточно поинтересоваться, какой вид он имел изначально, на заре своего становления. Если заглянуть в произведения, вышедшие из-под пера Грушевского и его последователей на рубеже XIX и ХХ столетий, то можно легко убедиться в том, насколько разняться те языки, на которых вещали новоявленные украинские пророки и которые все они считали «украйинською мовою». Многие тогда не без основания указывали на то, что этот «язык» трудно признать единым: что можно лишь говорить об отдельных языках, принадлежащих отдельным литераторам, каждый из которых писал на свой лад. Единым было только нежелание всех этих деятелей писать по-русски.

Параллельно с возникновением нового языка возникали, как грибы после дождя, многочисленные теории, призванные доказать глубочайшую его древность и всяческую первичность в сравнении с тем же русским. Хотя, для того чтобы сделать вывод об особенностях его происхождения, незачем тревожить древность. Ведь процесс его создания и, особенно, массового внедрения, частично осуществлялся и на наших глазах, так что для уяснения его происхождения достаточно вспомнить наше еще недавнее прошлое. Кому, в самом деле, не памятны первые годы после провозглашения «нэзалэжности» – когда восторженные сторонники нового статуса Украины и просто досужие граждане несколько лет подряд вразнобой воспроизводили, изобретая на ходу и как Бог на душу положит, некую языковую смесь, главным достоинством которой считалось отличие от русского языка, – упражняясь и совершенствуясь в этом деле до тех пор, пока все не «забалакалы» на более-менее единообразной «мови». Да и сейчас украинское телевидение время от времени удивляет граждан каким-нибудь новым словом, доселе совершенно неведомым, даже для тех, кто всю жизнь разговаривал на украинском языке. Запускаемые в обиход слова, как правило, или вовсе отсутствуют в прежних украинских словарях, или заменяют собой прежние слова, присутствующие в этих словарях в неприемлемой с сегодняшней точки зрения форме — которая обличает их родство с языком русским.

Вообще, все теории о первоначальности на Руси (в Южной ее части, территориально соответствующей нынешнему государству Украина) «украйинськойи мовы» – рассчитаны на неосведомленность тех, для кого они предназначены. Ведь, чтобы убедиться в том, какой язык был на Руси изначальным, достаточно ознакомиться с текстами летописей и других литературных памятников Древней Руси. (Кстати, в сегодняшнем украинском государстве, вся литература Южной Руси, с древнерусских времен и до XVIII века включительно, изучается в учебных заведениях и, вообще, преподносится широкому кругу читателей — в переводах на современный украинский язык. Иначе — если бы были предъявлены подлинные тексты — было бы очень трудно объяснить тем же, к примеру, учащимся, почему изучаемая ими литература считается украинской, а не русской. Что же касается слова «русский», относящегося к персонажам произведений и к самому названию края, – которое то и дело «предательски» попадается в произведениях этой «украинской» литературы, – то по поводу этого слова в примечаниях к текстам частенько можно прочитать: «руський — тобто український»…)

Обстоятельства же позднейшего возникновения на территории нынешней Украины того, употребляемого в народе, русско-польского языкового гибрида, который впоследствии был положен в основу искусственно созданного литературного украинского языка, – станут более понятны и наглядны, если вспомнить о такого же направления параллельных процессах, происходящих тогда же и в других сферах, к примеру, в сфере религиозной. В отличии от языковой сферы, где превращение русских в полурусских-полуполяков – «украинцев», – происходило очень постепенно и неуловимо, – то что осуществлялось в религиозной сфере (попытки превращения православных в полуправославных-полукатоликов – униатов) зафиксировано в истории и отмечено определенными событийными вехами.

Неизвестно, как бы вообще сложилась судьба всей описываемой затеи, если бы не подоспевшая русская революция и последовавшее за ней установление Советской власти, которая подхватила «полезное начинание» и на протяжении более семидесяти лет делала все, чтобы не позволить ему зачахнуть. Ведь именно при Советской власти огромное число школьников, особенно (почти все) в сельской местности, обязаны были получать образование на украинском языке, в ущерб образованию полноценному. Именно Советская власть упорно финансировала издание книг и периодической печати на украинском языке, которые никто не читал; обеспечивала безбедное существование украинских вузов, научных институтов и культурных «закладив»; содержала на свой счет огромную армию деятелей украинской науки и культуры, – выстроив, по сути, настоящую богадельню для украинских «мытцив» и «науковцив»…

За годы Советской власти упомянутые многочисленные и густонаселенные учреждения «выдали на гора» такое количество печатной и иной продукции — что к концу советской эпохи уже мало кому приходило в голову ставить под сомнение существование автономной украинской науки или культуры.

И вряд ли стоит придавать слишком большое значение тому, что все украинские деятели советского периода, создавая украинскую науку и культуру, клеймили заодно и «украинский буржуазный национализм». Ведь все их мировоззрение было сформировано таким образом, что ничего, кроме этого самого «национализма» да дремучего и агрессивного невежества, они за душой не имели. Фактически, при Советской власти, науке и культуре на Украине предоставлено было развиваться лишь в качестве украинских. Общерусские наука и культура, конечно, не запрещались, но для того, чтобы проявить себя в полной мере, их представителям приходилось искать себе применения за пределами Украины. На ситуацию не смогло повлиять даже то, что на Украине и властная элита, и большинство населения предпочитали изъясняться по-русски. То обстоятельство, что к началу «перестройки» на Украине, среди культурной и научной (в первую очередь — гуманитарной) интеллигенции, в наличии оказалась только украинствующая — решило судьбу Украины. Именно эта интеллигенция, в определяющие моменты нашей недавней истории, популярно и авторитетно, с непременными ссылками на науку, разъяснила народу, как ему следует поступать…

Таким образом, коммунисты, за годы своего правления, помогли вырастить в русском духовном организме раковую опухоль чужой и враждебной культуры, призванной умертвить культуру русскую, – чем, в конечном итоге, и погубили великую нашу страну.

Ведь, по большому счету, именно погибель России — и была той главной целью, тем «делом», которому, вольно или невольно, посвятили свои жизни многие поколения тех, кто причислял себя к «украинской интеллигенции». Усилия огромного числа людей на протяжении более чем сотни лет — усилия достойные несомненно лучшего применения — были потрачены на то, чтобы придать искусственно созданной языковой смеси вид полноценного языка: придумать для него алфавит, оснастить его терминологическим арсеналом, пригодным для того, чтобы он мог быть использован в научной, технической и во всякой другой специальной литературе. Одновременно всячески старались преобразить его так, чтобы он был максимально оторван от русской языковой стихии. Поставленная задача облегчалась тем, что всегда находились достаточно влиятельные внешние силы и силы внутри страны, заинтересованные в ослаблении России, в расколе ее на две враждующие части — и потому активно поощрявшие в провинциальных интеллектуалах их «украинство». Нельзя сомневаться, что после всей этой «работы», после того, как выросли поколения, не знающие никакого другого, кроме этого, языка и никакой другой, кроме этой, истории, нашему обществу придется долго еще расхлебывать последствия проведенного над ним эксперимента.

8

Возложив на себя задачу переделать сознание русского народа, живущего на земле Древней Руси, наполнить это сознание новой духовной стихией, нерусской по своему происхождению и враждебной всему русскому, – вожди украинства прекрасно понимают, что одним изменением букв и придумыванием новых слов не обойтись, что для придания их деяниям большей солидности собственного их авторитета явно недостаточно. Будучи по природе самозванцами, они, — желая скрыть свою сущность и, одновременно, поднять вес своему сообществу, – пытаются представить себя наследниками древней традиции. Поэтому важнейшей составной частью украинской утопии является историческая концепция, призванная доказать и исторически обосновать правомерность отделения Украины от России.

Для украинствующих всех поколений всегда была характерна готовность к тому, чтобы приводить историю в соответствие с политическими потребностями их движения. С историей они, вообще, церемониться не привыкли и потому не столько заботятся о правдоподобности своих писаний, сколько полагаются на невежество тех, на кого эти писания рассчитаны.

Исторические «изыскания» украинствующих сводятся, в основном, к банальному переименованию задним числом сначала русского народа, проживающего на территории нынешней Украины — в народ украинский, и затем — всей истории этого народа, происходившей на данной территории — в украинскую историю. Все это предпринимается для того, чтобы доказать изначальную разделенность истории теперешней России и теперешней Украины. Цели, которые преследует украинская историческая наука, легко достигаются также посредством замалчивания одних исторических эпизодов и их участников и всяческого выпячивания других.

Поставленная задача изобразить жизнь на Украине как нечто обособленное от тех регионов, с которыми Малая Русь (Украина) была кровно связана на протяжении большей части своей истории, установка на то, чтобы всячески отрицать эту кровную связь — вынудили украинских историков одной ложью подкреплять ложь другую — и, в результате, нагромоздить целые горы лжи.

Им пришлось вычеркивать из истории все те процессы, в которых территория нынешней Украины и ее население выступали как часть более обширного целого и управлялись из центров, находившихся за пределами современной территории Украины. Заодно пришлось отказаться и от тех духовных и культурных ценностей, которые были созданы в ходе русской истории и по праву принадлежали народу Малой Руси, в том числе и от всего почти духовного и культурного наследия, созданного этим народом.

Из всей огромной русской истории призваны были своими только те происходившие в Малой Руси события (и действующие в них лица), которые шли вразрез с общим ходом русской истории или которые возможно представить в качестве таковых. В первую очередь это относится к деятельности кучки малороссийских «интеллектуалов», видевших смысл своего существования в упорном выращивании на русской почве альтернативной, нерусской культуры.

Однако, если допустить, что названные персонажи и впрямь являются важнейшими деятелями малорусской истории, то становится непонятным, кто же все-таки создал всю ту огромную цивилизационную базу — города, железные дороги, порты, заводы, архитектурные памятники, учебные заведения и т.д. — которой в наше время беззастенчиво пользуются неблагодарные наследники? Неужели та малочисленная кучка колоритных личностей, все занятие которых состояло в ношении народной одежды, пении народных песен да сочинении второсортных литературных произведений на специально изобретенном для этого языке?

На это, конечно, не замедлят ответить, что строил, возводил, созидал и все прочее — не кто иной как народ. «Украйинськый, – добавят, – народ!» Однако чем все-таки была направляема народная воля? Что вдохновляло народ на созидание? Что побуждало его создавать те великие ценности, которыми мы гордимся и посейчас? И на протяжении всей своей истории упорно защищать эти ценности от посторонних посягательств? Неужели, опять-таки, та убогая идеология, которой нас морочат сегодня?..

О восприятии самим народом самостийнических идей — если говорить о стабильных, сравнительно, временах (именно тех временах, когда народ более всего занят был созиданием) — судить, вообще, непросто. Потому что в стабильные времена народ мог позволить себе роскошь совсем ничего не знать о существовании этих идей. Если вспомнить, к примеру, дореволюционную эпоху — то, к прискорбию всех нынешних профессиональных плакальщиков по поводу будто бы страшных гонений на «украинство» со стороны «царату», приходится отмечать, что деятельность тогдашних украинствующих не встречала в народе никакого сочувствия. И, не в последнюю очередь потому, что прославляемое сегодня «украинское движение», как и проклинаемые сегодня якобы страшные на него «гонения», – на фоне тогдашней жизни были незаметны «невооруженным взглядом». Более того, этот самый ненавистный самостийникам «царат» очень часто представал перед своими «оппонентами» именно в «украинском обличии». Сошлемся хотя бы на свидетельство нашего земляка В.Г. Короленко, который, описывая в книге «История моего современника» свою революционную молодость (конец XIX века), отмечал: «Тогда была полоса, когда именно украинцы охотно вербовались в жандармскую службу»²⁰.

Говоря же о тех исторических эпизодах, когда самостийническая идея добивалась все-таки видимого успеха — нельзя не учитывать то обстоятельство, что она почти никогда не появлялась на политической арене в «чистом» своем виде. Все успехи самостийничества совпадают с периодами исторических катаклизмов в России и объясняются, как правило, тем, что самостийничеству удавалось удачно пристроиться к какому-нибудь востребованному народом идейному течению. Так в годы русских революций и гражданской войны самостийники паразитировали на идее социалистической: народ воспринимал их как местных, украинских, представителей той политической силы, которая, во всероссийском масштабе, провозглашала намерение решить социальный вопрос, и откликался, прежде всего, на социалистические их лозунги. В эпоху «перестройки» самостийники выдавали себя уже за противников социализма и за демократов — так что импосейчас на Украине политическое движение, сторонники которого всеми способами стараются не позволить половине населения страны разговаривать на том языке, на котором оно привыкло — считается почему-то демократическим… И это несмотря на то, что внушительная часть украинствующих всегда открыто проповедовала фашистского типа идеи (да и все движение вдохновляется в наши дни деяниями тех своих представителей, кому в свое время, в соратничестве с Гитлером, довелось отличиться, воплощая фашизм на практике)…

В мемуарной литературе, возвращающей нас к тем временам, когда, при помощи внешних сил, самостийничество добивалось возможности развернуться во всей красе, имеется множество красноречивых свидетельств того, что украинствующих, их идеи и сопутствующую всему этому атрибутику (и, в том числе, насаждаемые украинствующими языковые новшества) народ на Украине воспринимал по большей части с иронией.

Вот хотя бы одно из таких свидетельств (относящееся к периоду кратковременного правления самостийников в годы гражданской войны). В мемуарах Н. Плешко «Из прошлого провинциального интеллигента» (напечатанных в 1923 году в Берлине) читаем: «Однажды я был командирован в Радомысльский съезд мировых судей для дачи «заключений». Входим в заседание. И что же. Председатель начал вести его на украинской «мове», на такой же «мове» члены суда делали доклады, защитники заговорили по-украински. Мое место находилось вблизи публики, состоящей главным образом из крестьян, и они в недоумении стали переглядываться друг с другом, а один из них, нагибаясь к соседу, сказал: «Петро, а Петро, что это паны показились, чи що?»²¹.

На отсутствие должной любви «украйинцив» к навязываемой им украинофильской идеологии очень часто сетуют и сами предводители самостийничества. К примеру, один из руководителей украинской Центральной Рады и, затем, Директории В. Винниченко, в своей книге “Відродження нації”, в числе прочего, писал и такое: “Я їхав вісім днів серед солдатів, селян і робітників, зміняючи своїх сусідів на численних пересадках. Отже я мав нагоду бачити на протязі сих днів немов у розрізі народних шарів їхній настрій /.../ Я під той час уже не вірив у особливу прихильність народу до Центральної Ради. Але я ніколи не думав, що могла бути в йому така ненависть. Особливо серед солдатів. І особливо серед тих, які не могли навіть говорити по руськи, а тільки по українськи, які, значить, були не латишами й не руськими, а своїми, українцями. З якою зневагою, люттю, з яким мстивим глумом вони говорили про Центральну Раду, про Генеральних Секретарів, про їхню політику.

Але що було в цьому дійсно тяжке й страшне, то це те, що вони разом висміювали й усе українське: мову, пісню, школу, газету, книжку українську”²².

Надо сказать, что такая, удивившая Винниченко, реакция народа на «вси спробы» Винниченко и К его «украйинизуваты» – вполне объяснима.

У всякого человека (если это не мертвый духовно человек) есть внутреннее стремление к развитию, к усложнению, к углублению… Идеологи же самостийничества и воплощающие их идеи правители Украины — ради достижения своих целей потакают невежеству простого народа и, эксплуатируя это невежество, закрывают для народа путь к полноценному культурному развитию. Они стараются, в культурном отношении, ограничить народ тем местным, провинциальным уровнем, которому и соответствует украинская культура. Самостийники отрицают в принципе саму необходимость для тех, кого назначили «украйинцямы», подниматься выше этого уровня. Вполне вероятно, что большинство этих «простых людей» никогда в своей жизни и не поднимутся культурно выше своего местного уровня, но когда у них отнимается сама возможность сделать это — они, если и не протестуют, то, уж точно, большой признательности к украинизаторам не испытывают…

К числу наиболее впечатляющих «подвигов» украинских историков, совершенных в угоду украинской политике — принадлежит, безусловно, отрицание единства Руси в домонгольский период. Для этой цели народ Киевской Руси (та его часть, которая обитала в пределах нынешней Украины) задним числом переименовывается в «украйинцив» – несмотря на то, что сам этот народ считал себя русским, чему доказательством дошедшие до нас письменные источники. «Научное открытие» (вернее — изобретение), сделанное самостийниками в области истории, в наши дни благополучно перекочевало в школьные учебники и успешно закрепляется в массовом сознании. В тех же случаях, когда украинские историки почему-либо стесняются попросту переименовывать наших предков в «украйинцив» – они прибегают к различным формам умалчивания: стараются использовать какие-либо обтекаемые фразы или, чаще всего, именуют наших предков не по национальности, а по местожительству («населення Київської держави» и т.п.) — только, чтобы не называть их русскими.

Последствий нынешнего «радикального реформирования» нашей истории не удалось избежать даже киевским князьям, которых тоже причислили к «украйинцям», хотя большинство из них, до того как сесть в Киеве, княжили в Северной Руси. При, в общем-то, объяснимом желании сегодняшних украинских «науковцив» переименовывать наших предков в соответствии с «современными требованиями» – остается лишь непонятным, зачем сегодня, в определении ареала расселения «украйинцив», эти же «науковци» ограничиваются лишь территорией украинского государства. Ведь если, согласно утверждениям украинских историков, в Древнем Киеве жили «украйинци», – притом, что Киев являлся столицей единого государства, в которое входили территории нынешней Центральной России и нынешней Белоруссии, – то почему бы сегодня население всего пространства от Новгорода Великого и до Киева (с Москвой посредине) — тоже не объявить «украйинцямы»?..

Вообще, все новейшие украинские манипуляции с историей создают прецедент, в соответствии с которым теперь любая административная единица нынешней Украины (к примеру, Днепропетровская или Кировоградская область), вознамерившаяся, по желанию своего начальства, самоопределяться — может смело, задействовав своих историков, переименовывать народ, проживающий в древности на этой территории, как ей заблагорассудится (в «днепропетровский», к примеру, «кировоградский» или «житомирский»...)

Ко всему прочему стоит добавить, что само по себе название «Украина» до Советской власти было всего лишь названием края (к тому же, не основным) — чем-то вроде названий Сибирь или Дальний Восток. А потому в использовании слова «украинец» для обозначения национальности имелось оснований не больше, чем в использовании для того же слов «сибиряк» или «дальневосточник».

По легкости обращения с отечественной историей украинские историки оставили далеко позади даже историков советских. Хотя самостийническая «история» создавалась по тем же «выкройкам», по которым «шили» себе «историю» коммунисты, – когда, вместо всей истории, населению предлагается история некой «секты» (прежде — революционной, теперь — самостийнической), и когда вся история народа, все события, все исторические личности и все прочее — оценивается с точки зрения полезности для тех целей, которые преследуются данной «сектой», – однако, как теперь оказалось, советским историкам следует еще отдать должное. Ведь они, к примеру, все-таки не додумались для придания правомочности названию «советский народ», запущенному в обиход при коммунистической власти, переместить это название задним числом в ту же Древнюю Русь. И древнерусских князей они не называли «советскими»…

Надо сказать, что киевским князьям с их теперешними, восседающими в Киеве, легкомысленными потомками не повезло особо. Мало того, что бесцеремонные потомки для своих политических надобностей поменяли им «паспортные данные», – они, вдобавок, существенно «отредактировали» и внешний их облик. Для «раскрутки» русских князей в качестве деятелей украинской истории (и для лучшего усвоения обывателем этого «факта»), наиболее выдающихся из них — Владимира Великого и Ярослава Мудрого – изобразили на украинских деньгах, в вышитых сорочках и в одном ряду с Мазепой и Грушевским. При этом внешне они предстали поразительно похожими на гуцулов, – что заставляет вспомнить советские времена, когда в каждой из союзных республик считали своим долгом придать образу запечатленного в монументальной пропаганде любимого вождя — Ленина — национальные черты проживающего в этой республике народа. И потому, к примеру, в Узбекистане монументальный Ильич смотрелся больше узбеком, в Киргизии — киргизом, а в Туркмении был мало отличим от нынешнего Туркменбаши… Точно так же и Ярослав Мудрый и прочие деятели древнерусской эпохи преподносятся сегодняшним «украйинцям» как едва ли не зачинатели того дела, которое продолжали в дальнейшем Петлюра, Бандера и пани Ярослава Стецько.

Вообще, упорные попытки заставить людей Древней Руси вести себя на страницах нынешних, посвященных истории, украинских книг – в полном соответствии с сегодняшними политическими потребностями украинствующих (и чуть ли не в согласии с Конституцией «нэзалэжнойи» Украины) — роднят авторов этих книг с персонажем из шуточной песни Высоцкого «Про любовь в каменном веке». Этот персонаж — мужчина каменного века — в пылу семейного скандала обращается к супруге своей со словами:

В приведенном эпизоде особый комизм как раз и заключается в призыве к реальному человеку соответствовать своим поведением тем ярлыкам, которые навесили на его эпоху ученые-обществоведы последующих времен (в данном случае — марксистские).

Украинские идеологи пытаются оправдать используемые ими методы и приемы тем, что всякий народ имеет право на собственное толкование своей истории. То есть, видимо, предполагается, что если, к примеру, отдельному человеку для хорошего настроения и самочувствия угодно считать себя потомком Рюрика или Сципиона, то никто не в праве запретить ему это. И то же самое, стало быть, позволительно и в отношении народов… Тем более, что у всех на виду пример сегодняшнего всемирного законодателя мод — США. Вольное толкование американцами даже такой недавней истории как история второй мировой войны — их поползновение к тому, чтобы, не мудрствуя лукаво, приписать себе главные заслуги в победе над германским фашизмом — является дурным примером и соблазном для всякого рода мелких подражателей.

В данном случае приходится иметь дело с мировоззренческой установкой, которую можно назвать «ветхозаветной» и которая скорее присуща иудеям или протестантам, нежели православным, каковыми по духу являются русские (даже те, которые считают себя атеистами). Для народов с такой мировоззренческой установкой характерна психология «избранности» – когда все остальные народы, не относящиеся к «избранным», воспринимаются как материал для жизнедеятельности «избранных», как средство для достижения их национальных целей. «Избранный» народ стремится подчинить своему национальному эгоизму и своим потребностям все, что можно для этого приспособить, в том числе и историческую правду. Однако, если избранность иудеев запечатлена в Священном писании — и отчитываться им приходится в зависимости от выполнения ими возложенной на них миссии — то американцы или, например, украинцы — «избранность» себе присвоили сами, для собственного своего удовольствия (чтобы ни перед кем, вообще, не отчитываться) — то есть, и те, и другие, поступая как «избранные», попросту являются самозванцами…

Думаю, будет излишним особо доказывать то, что подобная мировоззренческая установка полностью противоречит духу христианства с его заповедью любить ближнего как самого себя. Она попирает даже известное «золотое правило нравственности», предписывающее: «Поступай по отношению к другому так, как ты хотел бы, чтобы он поступал по отношению к тебе», – с которым созвучен не менее известный категорический императив Канта, сформулированный так: «…Поступай только согласно такой максиме, руководствуясь которой ты в то же время можешь пожелать, чтобы она стала всеобщим законом»²³.

Вообще, нетрудно обнаружить у представителей «украинства» и у тех, кто создавали в свое время Соединенные Штаты — множество сходных черт. Ведь, по большому счету, «независимая Украина» является попыткой воплощения на нашей земле своего рода варианта «американской идеи». Однако американское общество все-таки построили люди, бежавшие из своих стран и оторвавшиеся от своих национальных корней — ради того, чтобы на новом месте начать свою жизнь сначала. Что же касается создателей «нэзалэжнойи Украйины», то они никуда не бежали — они решили возводить новую жизнь, оставаясь на своей земле. Для этого им потребовалось не только самим отречься от великого прошлого своей страны, но и само это прошлое превратить в девственную прерию. Поэтому они так рьяно уничтожают в нашей истории то, что им неугодно, переименовывая и переиначивая на свой лад все, что попадается им под руку, не стесняясь при этом попирать все писаные и неписаные правила и нравственные законы. (Правда, тем самым, – если возвратиться к упомянутому «золотому правилу нравственности», – они создают предпосылку к тому, что и самих их кто-нибудь когда-нибудь в будущие времена не постесняется окрестить, как ему вздумается, в соответствии с его надобностью и, не принимая во внимание их теперешнее самосознание).

После создания мифа о древней истории украинского народа понадобилось наполнить такую замечательную историю столь же замечательными деятелями. Бессовестно прибрав к рукам древний период русской истории, самостийники, не моргнув глазом, причислили к своим предтечам выдающихся деятелей нашего прошлого. По-чичиковски рассчитывая на то, что имеют дело уже с «мертвыми душами» и потому наказания за деяния такого рода бояться не следует — они перекрасили в свою масть многих тех, кто некогда составил русскую славу — не брезгуя при этом ни князьями, ни философами, ни учеными, ни авиаторами… Несмотря на то, что большинству из записанных задним числом в «украйинци» и, не по своей воле, удостоенных «чести» фигурировать в украинской истории под самостийническими знаменами — подобное, при их жизни, не могло присниться даже в кошмарном сне…

9

В разговоре о сути самостийнических теорий и об обстоятельствах, приведших самостийников к их сегодняшнему триумфу, невозможно пройти мимо того многообразия шулерских средств, которые используют самостийники ради достижения своих целей. Вообще, легкость и безответственность, с какою украинствующие расправляются с прошлым, удачно у них дополняется той легкостью, с какою они действуют в настоящем, воплощая свои теории на практике. Достаточно вспомнить хотя бы о том, какой политический «навар» они умудрились получить из приписываемых Валуеву слов «никакого особенного малороссийского языка не было, нет и быть не может». Ведь приписываемое Валуеву высказывание считается одним из главных «преступлений», которые, со стороны украинствующих, ставятся в вину дореволюционной российской власти. Оно фигурирует среди важнейших поводов для всей затеи с украинской независимостью – и, в качестве такового, существенно повлияло на новейшую нашу историю.

Вообще, нетрудно заметить, что весь стиль поведения самостийников как нельзя лучше вписывается в ту традицию, которой неизменно следуют все время от времени появляющиеся на Руси самозванцы: начиная со склонности всех самозванцев присваивать себе благородную родословную (на то они и самозванцы), и кончая необходимостью «действовать по обстоятельствам», «на авось» (потому что сама возможность обретения власти возникает, как правило, неожиданно для них самих).

Подобно всем самозванцам, они поначалу не имеют представления о том, на что могут претендовать (и, лишь по врожденной своей склонности, как торговцы на базаре, на всякий случай запрашивают по-максимуму). Вспомним, как еще накануне появления украинской государственности в бурные революционные годы, сами украинские вожди ни о каких независимостях не помышляли, требовали лишь всякого рода автономий и, вообще, стояли на самих умеренных позициях – и только внезапная гибель российской державы распалила их аппетиты.

Так как для оправдания деяний украинских самостийников не существует ни исторических оснований, ни народной поддержки… – то есть ничего такого, на что в долговременной перспективе могла бы опираться их идеология, – то они всегда пользуются тем самым подвернувшимся случаем или политической ситуацией, под которые и подлаживают задним числом свои наукообразные теории. Поэтому и в области теории аппетиты деятелей украинства постоянно растут – так что для опровержения утверждений нынешних идеологов можно с успехом пользоваться утверждениями предыдущих, которые имели гораздо более скромные претензии и которым притязания сегодняшних самостийников показались бы неслыханными по части наглости и невежества.

Впрочем, Грушевскому повезло. Несмотря на то, что его интерпретация русской истории на фоне устоявшейся и общепринятой точки зрения на затрагиваемые им вопросы, выглядела, конечно, в высшей степени экзотично – она, тем не менее, не встретила при своем появлении должного противодействия. Во-первых, потому что ей посчастливилось предстать перед российской публикой как раз в такое время, когда в России всевозможная экзотика была в большой моде. В России в начале ХХ века – и в искусстве, и в науке – несложно было встретить явления и более диковинные: всякий самоутверждался как хотел и, вообще, было принято «в небеса запускать ананасом». Поэтому на экзотику «от Грушевского» особого внимания не обратили.

Кроме того, Грушевский везде презентовался как социалист, а социалистические взгляды в тогдашней России были вообще вне критики. В России в ту пору едва ли не все государственные учреждения (которые, по идее, должны были бы сохранять, а не разваливать государственную власть) были до краев наполнены социалистически мыслящими (и государственно оплачиваемыми), как позже выражались, «элементами». Такую же позицию, в подавляющем своем большинстве, разделяла и тогдашняя пресса – так что журналист, писавший в защиту русских духовных ценностей, обречен был прозябать в бедности, тогда как те, кто писали с социалистических, революционных позиций – материально процветали. Подобная атмосфера царила и в высших учебных заведениях, где бойкот объявлялся всякому преподавателю или студенту, заподозренному в непрогрессивности – «прогрессивность» же состояла в исповедывании социалистических взглядов (точь в точь как сегодня – в исповедывании демократических, плюралистических и т.п.). Стремлением «не отставать от прогресса» движимы были и те члены отделения русского языка и словесности Императорской Академии наук, которые в послереволюционном 1906 году легкомысленно проголосовали за признание малороссийского наречия языком, – тем самым заложив ту «мину», которая, взорвавшись в 1991 году, разрушила нашу страну. Что же касается Грушевского, то «новаторским» его вкладом в историческую науку явилось как раз то, что в отличие от тех историков, с которыми до него привык иметь дело российский читатель, Грушевский писал свою «историю» со специальной политической целью (оправдать отделение Малороссии от России) и, в значительной степени, в расчете на восприятие «электората».

Характеризуя «украинское движение», нельзя не отметить той огромной роли, которую в ходе так называемых «вызвольных змагань» играли всевозможные слухи, дезинформация, подтасовки… При знакомстве с историей «становлэння дэржавности» приходится раз за разом сталкиваться с примерами того, как «информационная политика» подобного пошиба возносилась на неподобающую ей высоту, превращаясь в дело поистине государственной важности.

Наглядной иллюстрацией тех приемов, которые в своей политике привыкли применять самостийники, может служить эпизод, описанный у Винниченко и относящийся к 1918 году, к моменту вступления на Украину немецких войск и отступления большевиков: “...Для декорації, для сімволу, що большевиків виганяє українська влада, попереду німців виступали ті дрібочки українського війська, яке було при Центральній Раді. Коли большевики очищали перед німецькою силою якесь місто, українці старались першими вступити в його й приняти на себе всю честь визволення.

Так було визволено й столицю української держави, Київ /.../ іменно для Київа й треба було утворити вражіння, що виганяють большевиків українські війська, а німці, мовляв, так собі, десь там ззаду, як малозначні, непомітні свідки цеї боротьби”²⁴.

А вот, к примеру, – еще эпизод. Зима 1918/1919 годов. У власти на сей раз наследница Центральной Рады — украинская Директория. Ожидается наступление большевиков. Власть распечатывает и расклеивает объявление, в котором граждане предупреждаются, что против наступающих будут применены «лучи смерти». Киевская газета «Последние новости» от 29 (16) января 1919 года публикует:

«Приказ о фиолетовых лучах

Главным командованием распубликовано следующее объявление к населению Черниговщины.

Довожу до сведения населения Черниговщины, что, начиная с 28 января с.г., против большевиков, которые идут войной на Украину, грабят и уничтожают народное имущество, будут пускаться в ход фиолетовые лучи, которые ослепляют человека. Эти лучи одинаково ослепляют и тогда, когда человек к ним спиной. Для того, чтобы избегнуть ослепления, предлагаю населению прятаться в погребы, землянки и вообще такие помещения, куда лучи не могут проникнуть. Извещаю вас, граждане, об этом, чтобы избегнуть ненужных жертв»²⁵.

Все это вроде бы дела прошлые. Однако и нынешние самостийники не раз доказывали, что они в этом смысле ничуть не уступают предыдущим. Чего стоит хотя бы памятная всем «информация», запущенная в массовое сознание накануне решающих битв за отделение Украины — о том, что будто бы гетман Полуботок оставил в свое время для украинцев «скарб», который до сих пор сохраняется в английских банках и может позволить каждому украинцу несказанно обогатиться, при условии, конечно, «якщо Украйина здобудэ нэзалэжнисть». Речь шла, напомню, о 16 (шестнадцати) триллионах фунтов стерлингов…²⁶.

Что уж говорить об остальных, если даже столь «нэзапэрэчный» моральный авторитет нынешних самостийников как Левко Лукьяненко, не постеснялся «навесить» на доверчивые уши своих земляков следующую «информацию»: “Якими способами і якими засобами російській комуністичній імперії вдалося за два покоління так різко змінити співвідношення українців і росіян: на початок існування СРСР українців було 81 мільйон, а росіян 76 мільйонів, у 80-х роках росіян вже вдвічі більше від українців. Як же так сталося, як був скоєний цей геноцид — ось питання, яке інтелігенція мусить роз'яснити своєму народові”. (“Становище України, 1989 р.”)²⁷.

Всякий, кто не поленится заглянуть в справочники, может убедиться в том, что “на початку існування СРСР” украинцев было не 81 миллион, как утверждает Лукьяненко, а ровно на 50 миллионов меньше — 31 миллион. Всего же в ту пору население СССР (в котором помимо «українців» и «росіян», проживали еще и белорусы и народы Средней Азии, Кавказа …) составляло около 150-ти миллионов человек. Последняя цифра засвидетельствована даже Маяковским, разрешившимся в 1920-м году знаменитой поэмой «150 000 000», о существовании которой в СССР было известно каждому школьнику.

Кто знает, сколько людей приняли за чистую монету цифры, обнародованные паном Лукьяненко и сделали из этого соответствующие для себя выводы (тем более, что цифры эти «получили хождение» незадолго до того, как населению Украины предстояло решать судьбу края)?.. И скольким еще, повинуясь призыву вождя, “роз'яснила питання” интеллигенция?.. И — если бы все эти обманутые Левком Лукьяненком и его «однодумцямы» люди понимали тогда, что на самом деле Советская власть не “нищила” специально “українців”, выращивая им взамен “росіян”; и что «милостей» ее досталось всем приблизительно поровну — то еще неизвестно, как бы они проголосовали на украинском референдуме в декабре 1991-го, угробившим нашу страну?..

Не знаю, уместно ли вообще украинским самостийникам — даже тем из них, кто пользуется «моральным авторитетом», – предъявлять требования, находящиеся в «моральной плоскости»? Но, – даже с юридической точки зрения — введение в заблуждение огромного числа людей и возведение напраслины на Советскую власть, обвиненную в уничтожении 50-ти миллионов людей (да еще и по национальному признаку) — в дополнение ко всем, реально ею погубленным — это далеко не «мелкое хулиганство». (К слову сказать, «добродий» Лукьяненко — сам по специальности юрист, – мастерски владеющий всем демагогическим арсеналом, предоставляемым этой достаточно древней профессией).

Подобных примеров множество.

Вообще, вся идеология, которую методически втискивают в головы украинцев – в особенности на протяжении последнего десятилетия: посредством СМИ, школьных учебников и т.п. — соткана из сплошных мифов. Уровень ее не поднимается до сколько-нибудь пристойной черты — и, возможно, поэтому ей редко приходилось наталкиваться на серьезное противодействие. Однако те гибельные последствия, к которым привело распространение этой идеологии, не позволяют воспринимать ее исключительно как предмет для законных насмешек, а вынуждают относиться к ней очень серьезно…

10

Самостийникам сравнительно легко удалось воплотить свою утопию в жизнь. Удалось — благодаря удачному для них стечению исторических обстоятельств и благодаря использованию всевозможных, шулерских по своей сути, рекламных технологий; при помощи могущественных союзников (от австро-венгерского правительства второй половины XIX века до коммунистического режима в России и новейшей украинской власти) и при активной поддержке заинтересованных сил извне. Задача по искусственному созданию и последующему массовому внедрению книжного украинского языка и литературы на этом языке, художественной и научной; по переводу на этот язык школьного и высшего образования оказалась благополучно решенной. Самостийническая точка зрения на отечественную историю принята в украинском государстве в качестве единственной и безальтернативной и активно втирается в головы граждан при помощи вузовских и школьных учебников, а также средств массовой информации. Успехи превзошли все ожидания.

Но при этом мало кого из украинских «просветителей» и тех, на кого направлено это «просвещение», заботил вопрос: а какой это будет язык и какая это будет литература? Смогут ли они выполнять те функции, которые выполняют обычно всякий язык и всякая литература? И способна ли та история, которая написана самостийниками, быть кладовой национального опыта? И можно ли человека, получившего украинское «образование» считать по-настоящему образованным?..

Ни на один из этих вопросов нельзя ответить утвердительно.

Во-первых, из-за первобытного уровня украинской словесности, которая развилась в теле тысячелетней русской культуры сравнительно недавно и до сих пор находится, по сути, на стадии формирования письменности, когда время от времени возникают прожекты кардинального ее изменения (вроде перевода книжного языка на латинский шрифт и т.п.).

Во-вторых, потому что формировалась она по большей части искусственно, в угоду политической конъюнктуре, к тому же, как правило, спешно, на ходу, в условиях подвернувшегося благоприятного момента.

В-третьих, потому что создавалась она деятелями далеко не «первой величины» – деятелями местного масштаба и провинциального кругозора. Теми, кто не в состоянии был осознать всего величия и всемирного значения русской культуры, и кто, из-за недостаточного образования или из-за отсутствия таланта, неспособен был в ней участвовать — и потому дал себя вовлечь в сомнительную авантюру по выведению на русской почве новой, нерусской (и, по сути своей, антирусской) культуры.

В-четвертых, из-за пронизывающей ее насквозь партийности, которая определяет все ее черты, делает невозможным свободное развитие, «консервирует» ее убогий уровень и ничтожную сущность.

В самом деле, если главным, заслоняющим все остальные, требованием, выдвигаемым к украинскому языку, является требование максимально отличаться от русского (так, чтобы русский язык в сопоставлении с ним казался бы иностранным), – то может ли такой язык быть полноценным средством коммуникации? Может ли человек, пользующийся этим совершенно неживым, механическим языком, в полной мере выразить свои чувства: объясниться, к примеру, в любви или рассказать о наболевшем?..

И способна ли литература, созданная на этом языке, заменить собою великую русскую литературу и отвечать на те духовные запросы нынешних граждан Украины, на которые прежде отвечала литература русская?

Тем более что для украинствующих свободное литературное творчество всегда было слишком уж непозволительной роскошью. Чуть ли не каждое слово украинской литературы призвано служить доказательством правильности курса на обособление от России и от всего русского. Даже персонажи украинских литературных произведений не смеют употреблять в своей речи русские слова — будь эти персонажи хоть шахтерами, хоть спортсменами, хоть матросами тихоокеанского флота… Украинским литераторам вообще нет никакого дела до той действительности, которую, по идее, должна отражать всякая литература — напротив, они сами предписывают действительности, какой ей следует быть в свете поставленной «украинской партией» цели. В той же «действительности», которая «отражается» украинской литературой, разговаривать по-русски положено лишь всякого рода негодяям.

Украинские литераторы, создавая свои произведения, умудряются не замечать того, что половина населения Украины разговаривает по-русски, а другая половина — хоть и по-украински, но с такой примесью русских слов, что ее язык тоже не имеет никаких шансов попасть на страницы украинских литературных произведений. Реальная жизнь населения Украины упорно не желает втискиваться в те культурные формы, которые подготовили для нее украинствующие.

Гражданам Украины (в качестве одного из последствий их гибельного выбора 1991 года) придется теперь, вместо великой русской литературы, считать своей литературу, написанную на языке, на котором в стране, за исключением небольшой прослойки населения, никто не разговаривает… И дети, в качестве «родной словесности», вынуждены изучать эту литературу в школе…

После того как самостийники, в угоду своим партийным целям, перелицевали и перекроили отечественную историю, стараясь ее перешить на хилое тело своей идеологии, – может ли эта история, подвергшись такой обработке, служить (как и полагается истории) кладовой национального опыта? Ведь самостийническая историческая концепция предлагает изучать историю не всего народа, а лишь его части (малороссов); она предлагает изучать события, происходившие не на всей территории его расселения, а лишь в пределах нынешних границ государства Украина; да к тому же — в полном отрыве от тех центров, из которых организовывалась и направлялась политическая, административная, хозяйственная, религиозная, культурная жизнь этой части народа.

Вывод, увы, напрашивается неутешительный: и этот язык, и эта литература, и эта интерпретация истории, и украинское образование вообще, – годятся только на то, ради чего, по сути, и создавались, являясь на самом деле партийным языком, партийной литературой, партийной историей и партийным образованием.

Задачи, которые решаются при помощи этих культурных суррогатов, давно известны и ни к науке, ни к словесности отношения не имеют. С одной стороны это раскол русского единства, на потребу заинтересованным в этом внешним силам, с другой — обеспечение жизненных благ и карьерного продвижения для тех, кто получил выгоду от такого «культурного реформирования» внутри страны. Создавая новый книжный язык, литературу на этом языке и отдельную от русской культуру вообще, ревниво оберегая, поддерживая и развивая ее, ожесточенно борясь со всякой ей альтернативой, – о культуре как таковой мало кто думал: она служила лишь средством для посторонних целей. Одним хотелось самостоятельного украинского государства, другие ненавидели «отсталую» политическую систему самодержавной России, третьи выполняли заказ внешних врагов российского государства, у четвертых были карьерные, финансовые и прочие соображения…

Ревнители самостийничества не обделили своим вниманием и христианскую веру. Их очень не устраивает то, что украинская православная церковь, которая окормляет подавляющее большинство верующих на Украине, находится в подчинении у Московского патриархата. К тому же, из истории им хорошо известно, что именно православная вера, общая для малороссов и великороссов, помогла в свое время населению Малой Руси сохранить русские национальные корни и, в итоге, немало способствовала воссоединению двух частей Руси в единое целое. Что же касается дней нынешних, то сегодня православие остается едва ли не последним духовным бастионом, в котором еще сохраняется единство Руси. Это обстоятельство не может не вызывать бешеной ненависти по отношению к каноническому православию у всех, кому ненавистна Русь. Поэтому православие является одним из главных объектов нападок со стороны зарубежных идеологов нашего развала.

Надо сказать, что религиозная жизнь (как и все другие формы духовной жизни) всегда воспринималась украинствующими как нечто прикладное, как средство для достижения политических целей. Поэтому самостийники всех времен всегда считали своим долгом обзавестись ручной церковью, которая была бы призвана обслуживать их политические интересы.

Так в послереволюционные годы, вслед за попыткой создания украинской государственности, в 1921 году (уже при большевиках) сторонники «видокрэмлэння» украинской церкви созвали церковный «собор», на котором провозгласили создание украинской автокефальной православной церкви (УАПЦ). И хотя в составе участников «собора» не оказалось ни одного архиерея, участники мероприятия, для совершения положенной процедуры, сами возвели двух присутствующих на «соборе» священников в епископский сан (из-за чего за приверженцами украинской автокефалии и закрепилось название «самосвяты»).

Следует заметить, что в первые годы Советской власти такого рода «религиозное творчество» весьма поощрялось и даже организовывалось большевистским режимом. УАПЦ (совместно с другими возникшими после революции раскольническими новообразованиями) успела достаточно активно поработать на ослабление канонического православия, – до тех пор, пока в 1930 году не была, за ненадобностью, упразднена властями, которые, укрепившись, более уже не нуждались в подобных союзниках.

Современник происходившего, историк Андрей Царинный об украинской автокефалии писал так: «На протяжении веков нельзя припомнить себе церковного движения, столь бедного смыслом, столь духовно убогого, столь пустого и бессодержательного, как затея группы разнузданных украинских попов. Нигде не видно в нем никакого подъема горячего религиозного чувства, никаких мощных порывов от земли вверх, «горе», к небесам, к Богу, никакого пламенения любовью к Господу нашему Иисусу Христу. Все сводится к безграмотному «перекладу» богослужебного книжного обихода с торжественного церковнославянского языка святых первоучителей словенских Кирилла и Мефодия на простонародную мужицкую базарную «мову» да к разным поблажкам неверующему и распущенному духовенству»²⁸.

А митрополит Киевский и Галицкий Владимир (впоследствии, в 1918 году, убитый большевиками и причисленный в 1992 году к лику Святых Археерейским Собором Русской Православной церкви) в ответ на первые попытки сделать Православие на Украине «нэзалэжным», писал в «Архипастырском обращении», опубликованном в начале августа 1917 года:

«Для нас даже страшно слышать, когда говорят об отделении Южно-Русской Церкви от единой Православной Российской Церкви. После столь продолжительной совместной жизни имеют ли для себя какие-либо разумные основания эти стремления? Откуда они? Не из Киева ли шли праведники Православия по всей России? Среди угодников Киево-Печерской Лавры разве мы не видим пришедших сюда из различных мест святой Руси? Разве православные Южной России не трудились по всем местам России как деятели церковные, ученые и на различных других поприщах, и, наоборот, православные Севера России не подвизались ли также на всех поприщах в Южной России? Не совместно ли те и другие созидали единую великую Православную Российскую Церковь? Разве православные Южной России могут упрекнуть православных Северной России, что последние в чем-либо отступили от веры или исказили учение веры и нравственности? Ни в каком случае. /…/ К чему же стремление к отделению? К чему оно приведет? Конечно, только порадует внутренних и внешних врагов. Любовь к своему родному краю не должна в нас заглушать и побеждать любви к единой Православной Церкви»²⁹.

Неудивительно, что возникновение в 1991 году независимого украинского государства — увенчалось созданием в 1992 году при активной поддержке властей и посредством «самопровозглашения» новой украинской церкви — так называемого «киевского патриархата». Теперь ее возглавляет, как раз кстати отлученный от РПЦ, митрополит Филарет (Денисенко). Главным назначением новой церкви является обслуживание курса «нэзалэжнойи» украинской власти на полный разрыв с Россией.

УПЦ («Киевский патриархат») вместе с возобновившей свою деятельность УАПЦ — несмотря на неканоничность и сравнительную малочисленность тех и других — вынашивают планы объединения и затем, при поддержке властей, подчинения себе единственной канонической церкви на Украине — УПЦ (Московского патриархата). Они, таким образом, стремятся добиться того, чтобы на Украине традиционное православие превратилось в послушную украинскому государству церковную институцию — подобно тому, как в свое время на Украине русский народ (малороссийская его ветвь) был превращен в «украинский». Разгром русского православия на Украине должен, по замыслу его организаторов, довершить и увенчать собою раскол единой Руси.

Понятно, что создателей столь «глобального проекта» нисколько не беспокоит то, что в случае, если им удастся добиться желаемого, православие на Украине утратит свою легитимность, и, заодно, будет подорвано доверие населения к христианству вообще…

Таким образом, по милости своих самостийнических благодетелей, украинское общество получило партийную историю, партийный язык, партийную литературу — иными словами, осталось вообще без правдивой истории, живого полноценного языка и литературы… Нынешние «благодетели» украинского народа пытаются своей политической потребе подчинить даже церковь, надеясь, видимо, и религию сделать партийной, угрожая тем самым оставить население Украины в совершенном духовном сиротстве…

Многих, правда, чрезвычайно вдохновляет уже то обстоятельство, что украинская государственность не провалилась мгновенно куда-нибудь в преисподнюю (как ей бы и надлежало), а худо-бедно протянула вот уже десять лет, «попры всэ». Конечно, такому «успеху» немало способствовало то, что столь большой обломок сверхдержавы, каковым является Украина, не может мгновенно «прийти в соответствие» с той гибельной во всех смыслах политикой, которая проводится на этой части бывшей нашей страны. Нужен все-таки некоторый период «розбудовы», чтобы разобрать, разворовать и «сдать на металлолом» остатки былого материального могущества. Нужно также время на то, чтобы ушли в «естественную убыль» люди прежней эпохи, с иными человеческими и профессиональными качествами, с иной степенью ответственности — те, кто в свое время создавал проедаемое сегодня материальное достояние, и во многом усилиями кого продолжает еще оставаться на плаву наша жизнь.

Однако, даже семидесятилетний опыт могущественной коммунистической сверхдержавы указывает на то, что государство, не имеющее подлинных духовных основ своего существования, неминуемо обречено на развал. И упорствование в заблуждении, упрямое движение по пути, который на самом деле никуда привести не может, в конце концов закончится только тем, что плодами созданного на этом пути и всеми реальными достижениями… – воспользуется, как и теперь, кучка жуликов.

Желающие вправе, конечно, ликовать по поводу этих, «благополучно» прожитых Украиной, десяти «независимых» лет — если истекшие десять лет убогого прозябания, деградации и неуклонного скатывания вниз, можно, вообще, назвать жизнью…

11

Между тем, совсем еще недавно народ, проживающий в нынешнем украинском государстве, обладал одной из величайших мировых культур — русской культурой. Обладал с полным на то правом, ибо сам являлся одним из ее создателей. Более того, на некоторых этапах становления русской культуры влияние на этот процесс представителей Южной Руси было определяющим. Достаточно вспомнить хотя бы период Киевской Руси или эпоху петровских времен, когда, по словам Костомарова, «…царь, задавшись мыслью пересадить в Россию западное просвещение, увидел в малорусских духовных превосходное орудие для своих целей,..» – а потому, – «…на все важнейшие духовные места возводимы были малороссияне»³⁰. Русское православие, в котором выходцы из Южной Руси играли столь важную роль, по сути и сформировало великую русскую культуру. Ведь русская культура — это, в первую очередь, культура православного народа, в ней выражено православное отношение к миру — и именно это делает ее уникальной и неповторимой. Можно вспомнить также, сколько великих богослов, философов, писателей, художников и композиторов дала русской культуре Южная Русь…

Учитывая все это, выбор сделанный населением Украины, которое еще прежде, после катастрофы 1917 года, вынудили отречься от русского имени, и которое теперь, на исходе столетия, на референдуме 1991 года, подавляющим большинством голосов (около 90%) окончательно разорвало с Россией, с русской судьбой, с русской культурой… – есть выбор людей, не ведающих, что творят.

О том, что такое Россия, сказать в двух словах невозможно. Ирина Головкина (Римская-Корсакова) в книге «Побежденные» – книге, естественно, не прочитанной «украинским обществом», – о России писала так: «…Россия — личность, светлый дух небесной высоты. Этот дух имеет в мире свою великую цель и свое тело, меняющее формы при каждом повороте истории. Государство — только жалкое несовершенное орудие ЕЕ сверхчеловеческих идей. Миссия России исполнена глубин: Россия стоит между западом и востоком, разделяя и соединяя два чуждых мира; Россия защищает и охраняет славянские народы и призвана объединить их вокруг себя; Россия — защитница христианской восточной церкви; в Россию изначально заложено искание истины и тоска по вечной правде, Ее народ — «богоносец»; Она никогда не станет буржуазной по европейскому образцу — самодовольное и тупое обывательское благополучие слишком бы исказило и унизило Ее свободную личность; у Нее свои избранники — деятели, подобные Петру Великому, и святые, как Сергий Радонежский; Она отражает свой лик в неповторимой природе, Она наполняет своею благодатью нивы — хлеб, питающий нас!»³¹.

А Иван Бунин, незадолго до того, как вынужденно покинуть Россию, охваченную революционным пожаром и гражданской войной, писал: «Наши дети, внуки не будут в состоянии даже представить себе ту Россию, в которой мы когда-то (то есть вчера) жили. Которую мы не ценили, не понимали, – всю эту мощь, сложность, богатство, счастье…»³².

Если две ветви русского народа — великороссы и белорусы — признали себя преемниками этой великой России и пытаются ее возродить, – то представители третьей ветви — малороссы — ее утратили: в 1991 году их удалось склонить, соблазнив всякими благами, провозгласить от нее «независимость». С той поры, на своей «независимой» территории, они старательно искореняют то, что от нее осталось после правления коммунистической власти.

Произошло это по той причине, что на Украине ко времени печальнопамятного референдума численно возобладали люди, не ведающие, в какой стране они жили, не понимающие ее ценности и своеобразия, полагающие, что от разрыва с Россией и русской культурой ничего страшного не произойдет и не в